Волконский Н. А. 1858 год в Чечне Публикация: Кавказский сборник. Т. 3. Тифлис, 1879. Взято из свода сочинений Волконского на drevlit.ru; в своде статья напечатана двумя частями подряд, обе включены. Части разделены строкой «Текст воспроизведен по изданию…» — она оставлена как есть, это помета публикатора. Права: издание 1879 года — общественное достояние. ========================================================================== 1858 ГОД В ЧЕЧНЕ Н. Волконского. I. Перемена образа ведения войны на левом крыле кавказской линии и последовавшие отсюда изменения в быту солдат. Значение, географический и стратегический очерк аргунского ущелья. Соображения и подготовительные действия генерала Евдокимова по взятию ущелья. Жилище в крепости Воздвиженской артиллерийских офицеров и их досуги. Распоряжение о походе и короткие сборы. Командир легкой № 5 батареи. Выступление. Положение генерала Евдокимова. Состав отряда и дислокации войск. Бой. Неловкость Кашинцова и неосторожность Тверитинова. Бомбардирование завалов; штурм; общее наступление; взятие ущелья. С 1858-го года военные действия на левом крыле кавказской линии (ныне Терская область) принимают иной характер: прежняя война на плоскости, по большей части в местах открытых, сменяется войною в горах, лесах, оврагах и разных трущобах; ряд набегов уступает место движениям прочным, и хотя относительно медленным, но устойчивым; куда бы ни ступила наша нога – прорубаются непроходимые леса, делаются просеки, [378] разрабатываются колесные дороги, закладываются редуты, укрепления: природа осилена – Кавказ сдается. Таким образом, 1858-й год, являясь, так сказать, началом конца, составляет весьма важную эпоху в истории кавказской войны. С переменой внешнего вида военных действий во многом изменяется и самый быт войска: удаль, молодечество уступают место геройству более рассчитанному, холодному; определяется полная непобедимость русского солдата. Обыкновенное условие практической жизни в этом случае на войске сказалось вполне: когда надоело шутить, перебрасываться фразами, любезностями, политическими намеками; когда вашей игры, под которой скрывается дело, не понимают или понять не хотят, – необходимо сосредоточиться, нахмуриться, действовать серьезно и резко, прямо в упор. Декабрьские действия в 1857-м году генерал-лейтенанта Евдокимова в большой Чечене, будучи последним актом драмы, разыгрывавшейся до тех пор на плоскости, имели, как теперь можно судить, веский смысл. Разгромлением аулов по Джалке. Шавдону и Хулхулау и приведением в наше подданство нескольких сотен семейств непокорных горцев он имел в виду, как можно более ослабить силы Шамиля и тем облегчить непосредственные свои действия в предстоявшем затем году, о которых, как видно, крепко и заранее подумал. И действительно, лишив имама до трехсот покорных ему дотоле семейств, он отнял у него, наверное, триста, если не более, добрых воинов и значительно подорвал его материальные ресурсы, потому что из рук его ускользнула периодическая денежная и имущественная дань, которую платили ему эти триста семейств. Вообще, к 1858-му году дела были поставлены хорошо; но оставалась главная наша заноза – аргунское ущелье: это был ключ к жилищу Шамиля. Прорвавшись в аргунское ущелье, мы становились, [379] раньше или позже, владетелями так называемых Черных гор, открывали себе пути в тыл главным убежищам имама, а также и дороги на соединение с Дагестаном, отбрасывали неприятеля за андийское Койсу, отрезывали ему самое лучшее сообщение с малою Чечнею и вообще садились ему на плечи. Но как прорваться в это ущелье? Вот вопрос, который порывались разрешить многие, – и всегда неудачно. Бывший командир куринского полка, князь С. М. Воронцов, один из последних попробовал покончить его, но, к сожалению, не покончил; в полчаса потерял до трехсот нижних чинов и около семнадцати офицеров – и вернулся домой. Так рассказывали мне участники этого дела – я сам не был в этом побоище. Если фермопильское ущелье было то же, что аргунское, то я нимало не удивляюсь ни Леониду, ни его спартанцам, ни даже князю С. М. Воронцову. Двадцать лет минуло с тех пор, как мы прошли насквозь аргунские ворота; но как живые восстают они у меня теперь перед глазами со своим черным зияющим отверстием, наподобие пасти крокодила. Аргунское ущелье находится в пяти верстах от крепости (ныне укрепление) Воздвиженской, вверх по течению Аргуна. Оно представляет собою теснину, огражденную с двух сторон у входа горами, покрытыми темным густым лесом, между которыми в отвесных почти берегах, имеющих от 10-20 саженей высоты, бьется и клокочет бешеная река. Расстояние между контрфорсами, образующими самое ущелье, не превышает хорошего пистолетного выстрела. Дорога из крепости Воздвиженской лежит по левому берегу реки и, вступая в ущелье, плотно прижимается к горе. Так она проходит на некотором пространстве до самого оврага, неожиданного пересекающего ее в недальнем расстоянии от входа. Затем, перейдя овраг, становится несколько удобопроходимее и открывает глазам влево, по правую сторону реки, [380] аул Дачу-Барзой, раскинутый на просторной, круглой поляне, охваченной со всех сторон горами же. Из этого краткого и, конечно, слабого, в сравнении с действительностью, описания видно, что для того, чтобы прорваться в ущелье, необходимо, во-первых, вести войска не в колоннах, а рядами; во-вторых, попав сразу под перекрестный огонь невидимого неприятеля, двигаться таким образом до неожиданной встречи с оврагом; потом, очутившись по необходимости в этом овраге, терпеливо ждать, пока с горы всех перестреляют. Шамиль столько же хорошо понимал всю важность и все выгоды этой неприступной твердыни, сколько видимо и сильно беспокоился за нее в конце 1857-го года. После декабрьских поражений в большой Чечне он как бы догадывался, что нам остается, в постепенном порядке, только движение в аргунское дефиле. Вследствие этого он согнал туда не только большую часть воинов Чечни, но даже и сборные сотни из Дагестана. Мало того, принялся укреплять ущелье таким образом, чтобы, если позволено выразиться, муха не проскользнула бы в него, а именно: при входе в теснину правая высота (по левому берегу) была застроена тремя рядами завалов из толстых бревен; перед оврагом – завал, по ту сторону его – еще два завала; по правому берегу реки, параллельно дороге, еще один длинный завал, из-за которого горцы могли видеть каждого из нас в лицо, а перпендикулярно этой дороге – опять завал, защищавший путь по ту сторону Аргуна. Этот последний завал восходил снизу на гору почти до верхних ее пределов и был прикрыт спереди глубоким и широким рвом. Соображая эти укрепления, можно думать, во-первых, что Шамиль был того мнения, что нам необходимо будет вести наступление по обоим берегам реки – как мы и сделали – а во-вторых, что вероятнее всего, он имел в виду голову нашей наступной колонны пропустить в ворота [381] теснины и тогда уже распорядиться с нами желанным образом, – последствия понятны. Немало передумал и генерал Евдокимов о том, как бы изловчиться и ухитриться, чтобы и аргунское ущелье был в наших руках, и крови бы поменьше было пролито. И вот, он пришел к тому заключению, что ни стратегия, ни тактика тут ни к чему не послужат, а нужно просто на просто надуть Шамиля: отвлечь куда-нибудь подальше его силы так, чтобы в один день ему оттуда не поспеть в ущелье, а самому тем временем нагрянуть на Дачу-Барзой как снег на голову. Евдокимов был генерал тихий, негромкий, сосредоточенный и замкнутый. Самые приказания он отдавал всегда вполовину, как бы боясь, чтобы никто не проник в настоящий смысл, а уж заранее освоить божий мир с этими приказаниями или с его намерениями – да это было бы истым и чистейшим в его глазах преступлением, ударом для него самого, которого бы он просто не пережил. Как вдруг декорация переменилась, и мы не хотели верить ни ушам, ни глазам своим: Николай Иванович начинает заблаговременно и громко – вовсе не по характеру – толковать и проповедовать о том, что нужно бы опять в большую Чечню, к Кишень-Ауху, в Автуры, и заложить бы в последнем укрепление. Главное дело в том, что покойный генерал делился этими намерениями с теми лицами, которым меньше всего, по своей натуре и опытности, доверял. а именно: с некоторыми представителями нашей татарской милиции и с приближенными к нему начальственными лицами из горцев. Естественно, что соображения и виды генерала быстро проникли в массу наших чеченцев-милиционеров, а от них сообщились установленным порядком и к Шамилю. Но старик не так был легковерен, как казалось: так то так, думал он себе, но… все-таки… аргунское ущелье… [382] И имам недоверчиво покачивал головою и щипал свою седую бороду. Николай же Иванович, видя, что почтенный соперник затрудняется ему верить на слово, решил убедить его в своих намерениях фактически: приказал перевезти в Шали фураж, которым бы легко мог оттуда снабжать автурийскую колонну; велел повсюду нанимать подводы для перевозки строительных материалов, и, наконец, 15-го января двинул значительную часть войск и большой обоз на правый берег Аргуна, у Бердыкеля, по этой дороге, по которой обыкновенно мы ходили из Грозной в большую Чечню. На этот раз маститый имам не мог более сомневаться в искренности намерений нашего полководца и тотчас отозвал из аргунского ущелья всю массу своих войск к Автурам, а оборону дефиле – и то лишь на случай чего-нибудь нечаянного – предоставил отважному и распорядительному шатоевскому наибу Батока, вверив ему до двух тысяч войска из жителей окрестных обществ. ________________________ С 15-го на 16-е число января 1858-го года ночь была темная, суровая. Темнота ее слегка смягчалась кое-где разбросанным снегом, и в тех местах, где он подтаял днем, уже образовались оледенелые тундры; сверху все моросило да моросило; изредка не крепкий, но неожиданный ветер обдавал предметы мокрою пеленою, висевшей в воздухе в виде густого тумана. В крепости Воздвиженской тихо и спокойно; кроме часовых и обходов на улицах и площадях – никого. Огни по большей части уже потушены, и только в доме командира куринского полка, генерал-майора Мищенко, половина дома освещена – как в день свадьбы. [383] Но кому охота дознавать: зачем и для кого эта иллюминация? Черною массою выступает цитадель с ее высокою каменною стеною, лишь сверху окаймленную снегом как белой ленточкой. Подойдя поближе к этой стене, видишь, что еще черный, глубокий ров, охватывающий кругом цитадель, раскрыл свою внутренность. Внутри цитадели также тихо, как и в крепости вообще, лишь на гауптвахте, влево от ворот, монотонно прохаживается часовой, да у артиллерийских конюшен изредка во всю глотку зевнет другой часовой – и только. Свет мелькает лишь в окнах крепостного флигеля – жилища офицеров 5-ой легкой батареи – который вытянулся по самой середине цитадели. На одном из окон довольно обширной комнаты стоит догорающая стеариновая свечка и освещает собою пустые, довольно грязные стены, ветхий старомодный бильярд и двух лиц, усердно упражняющихся на нем, с киями в пуках. Лица эти по внешнему виду представляют две противоположности: блондин и брюнет, довольно высокий – и довольной приземистый, тонкий – и круглый, в дубленом полушубке – и в красной кумачовой рубахе. Игра идет свирепая: шары прыгают, валятся за борт, лузы трещат. Дверь в смежную комнату тихонько приотворяется, и на пороге является третья личность. – Господа, не пора ли на закуску, да и в постель? – Постойте, Вильгельм Адольфович. Я для удовольствия Александра Николаевича еще один карамболь устрою. – А он, верно, для вашего удовольствия – оттяжку? – Куда тебе, бутуз! – подхватил Александр Николаевич, – поучись прежде, продолжал он, а тогда и суйся в игру. – Ну, Кашинцов провалился» – заметил, спустя некоторое время, Вильгельм Адольфович, – партия за вами, Александр Николаевич. [384] Игра кончилась. В это время дверь из передней тихо отворилась, раздался сдержанный, робкий кашель, и на пороге, вытирая ладонью усы, появился фельдфебель 5-й легкой батареи. – Ты что? – спросил у него штабс-капитан Веверн, удаляя от себя подсвечник, который принял с окна. – В поход, ваше благородие! Минутное молчание; офицеры переглянулись. Хотя подобное неожиданное известие никого не удивило, потому что к нему не привыкать стать, но все же оно застало артиллеристов более или менее врасплох, потому что похода в эти дни ни у кого даже в думке не было. – Куда? – спросил Веверн. – Не могу знать, ваше благородие. Приказано выступать дивизиону вашего благородия и взводу горных орудий. – Хорошо,– сказал равнодушно командир дивизиона,– распорядись. Фельдфебель вышел и быстрыми шагами направился к казарме. Войдя в казарму, он остановился на пороге и окинул ее быстрым, молодецким взглядом: дежурный на месте. люди спят, огни в исправности. все в порядке. Здесь фельдфебель был уже совсем не тот, как за пять минут назад пред командиром дивизиона, – видно было, что тут он являлся прямым хозяином всего окружавшего его. Хозяин приосанился, кашлянул и зычным голосом крикнул на всю казарму: – Пошел, выходи, ступай, марш! Это был его обыкновенный призыв к походу. Моментально приподнялась на нарах сотня голов, и казарма ожила; затем, не прошло и трех минут, как в конюшне уже ржали и отхрапывались гнедые черноморцы! [386] – Ну!.. тпрр!.. шалишь!.. Не дури! – только и слышно было то в том, то в другом конце сарая. Издали послышался давно знакомый всем голос командира батареи, подполковника Тверитинова, который никогда не говорил тихо. – Здорово, черти! – крикнул он, явясь у входа в конюшню. – Здравия желаем, вашеск–бародие! – отвечали солдаты. Павел Васильевич почти бегом прошел насквозь конюшню, выругал на ходу двух-трех ездовых, снабдил подзатыльником вожатого и толкнул в брюхо ногою одну лошадь, которая бесцеремонно загородила ему дорогу. – Живее! И с этим словом командир скрылся, направляясь в крепостной флигель. – Вы уж готовы? – прокричал он, входя в бильярдную, куда двери из соседних офицерских комнат были отворены настежь. И, не дождавшись ответа, Павел Васильевич продолжал: – Александр Николаевич, водка есть? – Дома, Павел Васильевич. Иван, подай водку! Явился дубинообразный Иван со стаканом и бутылкою, подавая то и другое своему командиру. – Черт!.. Наливай сам – я не работник твой. Треть стакана осушена. – Куда пойдем, Павел Васильевич? – спросил прапорщик Кашинцов. – Про то Евдокимов знает. Павел Васильевич был закаленный артиллерист старого кавказского покроя, любимый своими офицерами, уважаемый солдатами [386] и всегда готовый поделиться с теми и другими последним куском своего хлеба. Это радушие и хлебосольство отчасти были причиною того, что впоследствии он сам остался без куска хлеба и кончил жизнь свою весьма печальным образом. Как сейчас восстает предо мною его фигура в длинном походном потасканном сюртуке, в прилепешенной на лбу фуражке, в расшлепанных сапогах без галош… ________________________ В полночь, на площади, между цитаделью и домом командира начали собираться войска. Они двигались, перестраивались, появлялись то там, то здесь, – так что решительно нельзя было среди ночной мглы составить себе точного понятия о том, каких полков эти отдельные части, явились ли они с места из казарм или подходят извне, какая цель всех этих построений и передвижений. Офицеров, конечно, нельзя было заметить иначе, как по отсутствию у них ружья со штыком; в остальном, одетые в нагольные и дубленые полушубки, они ничем не отличались от солдат. Наконец, войска угомонились; батарея заняла место в центре. Прошел час, прошел и другой, – войска все стоят на одном месте, утаптывая ногами скользкую землю. Нетерпение, досада начинают овладевать всеми; приказаний – никаких; все мокнут и дрогнут под ледяною пылью; слышится ропот, неудовольствие. ________________________ По флангу колонны проскользнул какой-то закрытый экипаж и повернул к дому командира полка. – Евдокимов приехал, заговорили в рядах. Верно, скоро двинемся. [387] Однако, не смотря на прибытие командующего войсками, мы еще с час, если не более, стояли в том же положении. Затем откуда-то послышалась команда, и голова колонны тронулась к аргунским воротам, которые медленно, как бы лениво, раздвоились перед нею. Теперь стало всем понятно, куда мы направлялись. Вещь естественная, что никто и не думал задаваться мыслью о предстоявшей опасности, но ожидание серьезного и решительного боя не сходило у всех с языка, так как все хорошо помнили наши прежние неудачи в аргунском ущелье, и все хорошо знали, что в настоящее время оно укреплено в несколько раз лучше, чем прежде. Тем не менее, войска шли охотно: аргунское ущелье, вызвавшее постоянные, ежедневные тревоги, крепко уж надоело куринскому полку и 5-й легкой батарее, – хотелось с ним поскорее и разом порешить. Войска, как бы преднамеренно, подвигались довольно медленно. Это, действительно, было делаемо с целью, и сама цель состояла в том, чтобы согласовать движение войск, выступивших из Воздвиженской, с движением другой колонны – генерал-майора Кемпферта. Об этом мы уже узнали впоследствии, при нашем же выступлении не предполагали за собою или вблизи себя никаких других войск. Между тем, все дело сложилось и происходило следующим образом: В то время, когда с вечера, на 16-е число, фельдфебель докладывал штабс-капитану Веверну о том, что приказано готовиться к выступлению, другие войска уже двигались по другим направлениям раньше нас. Колонна генерал-майора Кемпферта, составлявшая левое крыло наступного отряда, заключавшая в себе пять батальонов пехоты и восемь орудий и, как выше сказано, выдвинутая за Бердыкель, чтобы обмануть неприятеля, получила приказание – следовать с наступлением ночи по правому берегу [388] Аргуна и достигнуть ущелья одновременно с нами. Так как этой колонне приходилось сделать обходное движение верст в двадцать пять, то понятно, что наша колонна двинута из Воздвиженской, по расчету времени, только тогда, когда можно было предполагать, что Кемпферт находится по ту сторону Аргуна, на одной линии с нами. Он огибал своею колонною полукруг, а мы шли из Воздвиженской по прямой линии, из чего следовало, что наше движение мы и дальше были по возможности замедлять и приостанавливать, несмотря на выступление в три часа пополуночи. Эти приостановки тем более необходимыми, что наша колонна, составлявшая правое крыло наступного отряда, вверенная командиру куринского полка, генерал-майору Мищенке, шла хотя по дороге скользкой, но почти бесснежной и ровной; тогда как батальоны Кемпферта во все время пути не выходили из снега по колено. Затем, когда они, часа за три до рассвета, поднялись на высоту крепости Воздвиженской, затруднения их еще более увеличились, так как отсюда дороги в аргунское ущелье не было. Снег во многих местах лежал до пояса, и движение предстояло совершить большей частью среди леса, кое-где пролагая себе путь при помощи прикладов. Люди выбивались из сил, падали; лошади спотыкались на каждом шагу. Только и слышно было с минуты на минуту: – Не отставать! Не растягиваться! Смелее, ребята, скоро к месту! И усталые солдаты собирали все свои силы, чтобы достигнуть этого обетованного «места». Ну что, если бы в то время они могли быть встречены в лесу какою-нибудь засадою, – положим, хоть из одной сотни горцев?.. Думал ли что-нибудь подобное генерал Евдокимов? Должно полагать, что думал. Это можно заметить из того, что на утро, когда он громил ущелье и. двигая штурмовые колонны, оглядывался все в ту сторону, где должен был показаться [389] Кемпферт, он вовсе не имел на своем лице отпечатка решимости и уверенности. Даже, смотря ему прямо в лицо – пока дело не сделалось горячим – я был вполне убежден, что он более, чем наполовину, как бы сомневается в счастливом исходе битвы. Да и в самом деле, трудно представить себе в эти минуты положение командующего войсками, его тяжелую душевную борьбу, сознание ответственности – нравственной еще более, чем служебной – за всякую неудачу. А такая неудача везде и всегда возможна, как хорошо ни рассчитай шансы. Ведь бывали же случаи, когда непредвиденное обстоятельство, ошибка начальника колонны ил что-нибудь в этом роде разрушали все соображения начальника войск и радикально изменяли к худшему его ожидания. Дарго, ичкеринский лес, упущение Шамиля при нападении его на Кабарду – все это те ошибки. о которых я говорю, и которые стоили нам много крови и, более или менее, остались позором на нашей памяти. Единственный расчет всех наших кавказских полководцев был не столько на себя самих – в особенности в крайних случаях – сколько на офицеров и на солдат. Они были, как дважды два, уверены, что те и другие не струсят, и никто не станет отвергать, что на действительности этого факта почиет навеки слава многих кавказских генералов. Что славу эту многие из них стяжали личными заслугами гораздо менее, чем при помощи и посредстве бессмертных заслуг их железного войска Да, я вполне утверждаю, что Евдокимов, вступая в аргунское ущелье, не был уверен в безусловном успехе. В этом деле он изображал собою отличного игрока, который ставил на карту все, что у него было, весь громадный свой выигрыш, скопившийся в течение многих лет, – и может его проиграть. Что остается делать хорошему, знающему, даже добросовестному игроку, если все он проигрывает разом и безвозвратно?.. [390] Генерал Евдокимов находился в таком тревожном состоянии еще потому, что он заранее вверил главнокомандующему свои намерения о взятии аргунскому ущелья и, сколько нам было известно, обнадеживал его в том. А вдруг бы, да и не взял?.. Аргунское ущелье – не простая неприятельская позиция, не аул, который можно разорить набегом, с налета, с тем, чтобы через три месяца он опять явился на своем месте. Аргунское ущелье – это вопрос жизни и смерти почти половины непокорных племен Кавказа, и если бы мы покорили весь северный Кавказ со стороны Дагестана, большой и малой Чечни, но не совладали бы с аргунским ущельем – мы никоим образом не вправе бы были считать за собою эту сторону края и постоянно должны были бы видеть и испытывать самые пагубные для нас сношения покорных горцев малой Чечни с непокорными. Тогда как взятием аргунского ущелья мы раз и навсегда положили этим вредным для нас сношениям и разделяли овец направо, козлов – налево. Важность такого разделения понятна только для тех, кто захватил еще кавказскую войну на левом крыле и сам в ней участвовал. Но возвратимся к отряду. Колонна генерал-майора Мищенки состояла из трех батальонов куринского полка, шести орудий (в том числе двух горных) легкой № 5-го батареи и двух сотен казаков. Резерв колонны генерала Кемпферта, под командою генерал-майора Рудановского, составляли: пять батальонов тенгинского, виленского и белостокского полков; 20-й стрелковый батальон, четыре орудия и две сотни казаков. Резерв колонны генерала Мищенки, под командой полковника Тимермана, составляли: два с половиною батальона апшеронского полка, сводный линейный стрелковый батальон, рота сапер и два орудия. Резервы эти были [391] двинуты ночью же, с 15-го на 16-е января, непосредственно за их центральными силами: первый из Бердыкеля, второй – из Грозной; последний явился в крепости Воздвиженской одновременно с выступлением из нее колонны генерала Мищенки. Наконец, арьергард всего этого отряда, находившийся под командою полковника Муссы-Кундухова, состоял из четырех эскадронов драгун, шести сотен казаков, четырех с половиною сотен милиции и четырех конных орудий. Этот арьергард следовал также из крепости Грозной по пятам резерва правого крыла (ген. Мищенко) отряда. Уже одно исчисленное количество войск, достаточное для порядочного генерального сражения, подтверждает наше заключение о том, что главнокомандующий войсками далеко не сквозь пальцы смотрел на возможность какой-либо неудачи при взятии собственно аргунского ущелья. На полпути к цели, у казачьего поста, колонна генерала Мищенки остановилась, привела в порядок свои ряды и приготовила свою артиллерию. С этого места были уже раскинуты цепи, и батальоны двигались в боевом порядке с орудиями в голове и на левом фланге. Стало рассветать. Яснее начали обрисовываться ребра лесистых гор, ограждающих вход в ущелье. Ни одного выстрела, ни единого звука голоса не было слышно, кроме громкого кашля генерала Мищенки (Генерал Мищенко был ранен в грудь и от этого страдал сильным и глухим кашлем. Авт.), которым обнаруживалось его присутствие впереди колонны; по этому кашлю горцы давно привыкли отгадывать, кто именно ведет войска. Тут нагнал нас генерал Евдокимов. [392] Колонна остановилась у самого входа в теснину. В это время в разных местах по ущелью раздалось несколько горских выстрелов, которые, по-видимому, были для неприятеля призывным сигналом к битве. Тотчас были сделаны следующие распоряжения: стрелковые роты сводного линейного батальона спущены вниз к левому берегу реки; на дороге против ущелья поставлены два горных и два полевых орудия легкой № 5-го батареи, которым приказано было действовать по завалам, преграждавшим вход в ущелье и защищавшим с фланга правую высоту; два других полевых орудия той же батареи были направлены несколько правее, на верхние завалы, защищавшие гору с фронта; влево от дороги был поставлен подоспевший к этому времени взвод конных орудий, которому предстояло действовать по завалам правого берега реки и таким образом облегчить взятие их колонною графа Кемпферта, которая, между прочим, еще не показывалась. Пехота расположена была по флангам и позади орудий. Едва только роты спустились вниз к реке, а артиллерия успела установить орудия с разных сторон – с боков, сверху, снизу – горцы открыли по войскам перекатный ружейный огонь. В ответ на это мгновенно засвистели ядра, зашипели гранаты, – и все слилось в один непрерывный гул, среди которого свист горской пули был слышен только тогда, когда она пролетала возле самого уха. Снизу, от реки, густыми клубами поднимался к нам дым от беглой пальбы линейного батальона. Огонь становился все чаще и чаще, и начиналось то, что на простом языке называется светопреставлением. Канонада продолжалась уже около получаса, но горцы держались упорно и не думали еще очищать ни одного завала. Генерал Евдокимов сидел верхом на лошади, как вкопанный, беспокойно поводил кругом глазами, обращая их чаще всего туда, откуда должен был показаться Кемпферт, и время [393] от времени перебрасывался замечаниями с генералом Мищенко. Видя, что неприятель не поддается орудийному огню, командующий войсками приказал генералу Мищенке направить два батальона, под командою полковника Рихтера (Ныне генерал-адъютант и начальник 13-й пехотной дивизии. Авт.), на штурм правой горы и ее завалов. Эта гора, ограждая собою вход в дефиле и господствуя над прилежащими к ней высотами, составляющими вглубь по ущелью и вправо по равнине ее продолжение, являлась главным оплотом всей неприятельской силы и главной защитой самого ущелья, Взятием расположенных на ней, по ущелью и перпендикулярно к нему, завалов мы садились на головы горцам, находившимся внизу по обе стороны оврага, и могли их оттуда поражать на выбор. С поручением по фронту поскакал прапорщик Агишев, но, едва поравнялся с орудиями – вспрыгнул в седле как обожженный и остановился. – Что случилось? – спросил его один из артиллерийских офицеров. – Кажется, ранен,– жалобно произнес Агишев, хватаясь рукою ниже поясницы. – Ничего, поезжай далее,– подхватил, смеясь, вопрошавший,– не умрешь. Вслед за Агишевым галопом скакал командир батареи подполковник Тверитинов, и. не сворачивая с дороги, чтобы объехать орудия, он направил сою лошадь как раз перед самыми дулами, в нескольких шагах впереди них. Он видел, что в это время орудия заряжались и, вероятно, рассчитывал проскользнуть [394] благополучно, а может быть, и вовсе ни на что не рассчитывал, а пустился вскачь сгоряча, в забывчивости. Как вдруг ядро из орудия, которым командовал Кашинцов, просвистело мимо него так близко, что конь под ним остановился, как пригвожденный к земле. Павел Васильевич опешил. – А-а, черт! – крикнул он, оправившись,– не видите меня, что ли? Верно, булавка? Кашинцов, не обращая на это замечание никакого внимания, простодушно осклабился, что-то проворчал себе под нос и продолжал свое дело. Случай был действительно курьезный и возбудил несколько острот среди офицеров над неловкостью Кашинцова. Подполковник Тверитинов подскакал к правому флангу батареи, где действовал единорог. – В–ий,– крикнул он канониру, бывшему при орудии за фейерверкера,– возьмите в свое распоряжение этот единорог, поставьте его правее и действуйте только по правым завалам через головы штурмовой колонны, которая поднимается на гору. Смотрите, не перестреляйте своих, черт! – крикнул Павел Васильевич и исчез. Единорог поставлен по указанию, и граната за гранатой полетела в данную точку. Замечательно было, в своем роде, восхождение штурмовой колонны, осеняемой поверх голов параболическим шипением гранат, словно пастырским благословением. Впереди колонны шли до двухсот охотников, открывая ей дорогу, за ними красовалась статная и спокойная фигура полковника Рихтера, и за плечами у него – два батальона в колоннах, шаг за шагом окунающиеся по пояс в снег, барахтающиеся в нем, как в яме, хватающиеся по дороге за деревья, склоненные под выстрелами своих же гранат и почти задыхающиеся от усталости. [395] По мере того, как батальоны поднимались все выше и выше, гранаты летели навеснее, и огонь был учащен до пределов крайней возможности; орудие накалилось, как в огне, но останавливаться было невозможно, потому что наступила минута решительная. Командующий войсками перенес теперь все свое внимание на штурмовую колонну; горцы же пока не замечали ее приближения. Прошло около часа. Штурмующие были уже близко к цели. Гранаты рвало очень удачно, и каждая из них ложилась непосредственно по ту сторону завала. Огонь горцев становился все слабее и слабее, и, наконец, почти вовсе прекратился (За этот подвиг канонир В–ий награжден георгиевским крестом, присланным командующим войсками в батарею собственно на имя отличившегося. Авт.). Пора была остановить и стрельбу из единорога. Чуть только орудие замолкло – раздалось громкое «ура!», и куринцы почти в одиночку вскочили друг за другом на завал. По первому их клику горцы в несколько секунд очистили все пространство завала, оставив лишь по себе во многих местах обильные следы крови. В ту же минуту по ту сторону реки показалась колонна генерала Кемпферта и, поддержанная отсюда конными орудиями, охватила таким образом перекрестным артиллерийским огнем завалы по горе правого берега Аргуна. Пользуясь смятением и быстрым отступлением горцев в этих двух важных пунктах, генерал Евдокимов приказал тотчас же сводному стрелковому батальону, находившемуся внизу, перейти там же к наступлению вдоль по берегу реки, а по дороге в ущелье двинул первый батальон куринского полка и два горных орудия – последние [396] под командою прапорщика Иегулова. Орудия эти, выставившись почти в упор против завалов, ограничивающих спереди и сзади овраг, открыли по ним картечный огонь. Горцы не дожидались атаки первого батальона куринцев, которые им всегда очень не нравились в подобных случаях, бросили свои завалы и спасались бегством. В это время стрелки, рота за ротою достигнув передних завалов у оврага, думали переброситься на ту сторону и отрезать отступление, по крайне мере тем горцам, которые спускались сюда сверху из-под выстрелов колонны полковника Рихтера; но, увы! – должны были остановиться у оврага, потому что дорога была раскопана, испорчена, идти по ней вперед было невозможно и следовало прежде устроить переправу. Прошло еще пять минут; пальба все реже, слабее – и, наконец, вовсе стихла. Аргунское ущелье взято!.. Победа эта стоила нам одного убитого и шести человек раненых нижних чинов; неприятель оставил в наших руках несколько тел. ..... В лавровый венок Евдокимова вплетена новая ветвь, а в историю куринского полка и 5-й легкой батареи 20-й артиллерийской бригады вошла еще одна золотая страница. [397] II. Бал. Отдых после утомления. Аул Дачу-Барзой. Американские топоры. Рекогносцировка. Атака милиционеров. Общее состояние отряда. О куначестве частей войск в кавказской армии. Преднамерения Шамиля и прибытие его сына. Обзор соседней местности. Маневры Кази-Магомы. Взятие нами аулов: Чалги-Ирзау, Дутена и Измаил-Юрта. Штурм аула Улус-Керты. Наши потери. Передвижение колонны к Измаил-Юрту и схватка с горцами. Указание на действия полковника князя Мирского в большой Чечне. Такое важное историческое событие, как взятие аргунского ущелья, не могло не быть отпраздновано подобающим образом. Всякое празднество должно было иметь двоякую цель: существенную, т. е. ликование, веселье, и внешнюю – чествование виновника столь славного дела, генерала Евдокимова. Естественно, что в ближайших к отряду пунктах никто кроме Павла Васильевича Тверитинова, с его широкою, не стесняемою ни в каких денежных расходах натурою, не мог устроить торжества; да, пожалуй, никому оно бы и в голову не пришло. Покойному Тверитинову тем более пристало задать пир, что он сам был не последним главным деятелем во вскрытии входа в сердце Кавказа со стороны Чечни, с той стороны, откуда всякая удача казалась до 16-го января сомнительною. Наш командир батареи (царство ему небесное!) ничего не делал вполовину: «Коли спорил – так уж смело, Коль стоял – так уж за дело, Коль ругнет – так сгоряча, Коль рубнет – так уж сплеча…» [398] Так оно и вышло по отношению к балу, который он устроил. Гости были приглашены отовсюду, со всех концов самого отдаленного горизонта: и из Грозной, и из станиц, и из укреплений, и из отряда; вина, закуски, десерт были выписаны и привезены особым нарочным чуть не из самой заграницы, и, конечно, все это обошлось втридорога. Туалет жены, некоторые бальные приспособления для парадной гостиной доставлены чуть не на курьерских из самого Ставрополя. К повару Ивану Васильевичу, нанятому в Харькове за сорок рублей в месяц (преимущественно для обыденного кормления гостей и своих офицеров) прикомандированы были Павлом Васильевичем еще четыре других повара, а к обер-камердинеру Мезенцову – целая свита под-камердинеров, вице-камердинеров, валетов ливрейных, посыльных, рассыльных и тому подобных дармоедов. Судили и рядили всем домом, где и какое избрать помещение для бала. Оказался наиболее подходящим полковой дом (куринского полка), где помещалась библиотека. Конечно, с такими вещами, как библиотека, церемониться нечего: ее живо сдвинули в одну комнату, остальные очистили, и явилось такое помещение, которое бы сделало честь любому губернскому городу. Теперь последний вопрос: кто же займется соответственным устройством бала, в особенности и преимущественно декоративною и всякою подобною частью зала, гостиной и прочих комнат, чтобы это вышло и с шиком, и торжественно, и для всех удобно. – Как ты думаешь, Саша? – спрашивает Павел Васильевич у жены. – Право не знаю, как хочешь; мне и без того хлопот по горло. Павел Васильевич подошел к столу, с которого день и ночь никогда не сходила закуска, налил полрюмки водки, выпил, [399] крякнул, закусил хлеба с солью и хлопнул в ладоши. Мезенцов вырос, как из-под земли. – Черти! Не дозовешься вас,– крикнул он на Мезенцова, который имел постоянное обыкновение стоять настороже у дверей, как собака в будке, и божился Христом-Богом, что с той минуты, как служит Павлу Васильевичу, приучил себя спать через двое суток, и то – одетым и всего не более трех-четырех часов в один раз, т. е. другими словами, он добился того, чего так жадно хотел достичь Фридрих Великий – и не достиг. – Позвать ко мне В–ского,– продолжал Павел Васильевич. И канонир В–ский чуть не как из земли вырос, хотя жил в крепостном флигеле, отстоявшем от дома командира батареи на четверть версты, только что явился из отряда, так сказать, умыться да переодеться, и не чувствовал ног под собою. – Здравствуй, В–ский! – сказал Павел Васильевич, протягивая руку,– Хотите закусить? Кушайте скорее. Да ну же, не церемоньтесь, черт! Спустя три минуты, командир продолжал: – Вот вы занимаетесь там разными глупостями: книжки читаете, статьи пишете… Я вам повторяю, что или дочитаетесь и допишитесь до розовой лошади, или под суд угодите (Оно так чуть-чуть и не случилось. Спустя месяц, тот же канонир В–ский за напечатанную им в первых №№ газеты «Кавказ» того года статью «Кое-что о женщине вообще и о кавказской в частности» попал в ссылку, на Даргин-Дук, за рядового, да еще и с ранцем на плечах. И не скоро смиловался Павел Васильевич, которому почему-то показалось, что в этой статье, написанной по поводу целой годичной полемики с легкого пера Викторова, автор коснулся общества дам, среди которых вращался, т. е. командирши и прочих. Авт.). Но это в сторону… А сумеете ли устроить бал? [400] – Рад стараться, Павел Васильевич! – Какой там «рад стараться»! Черт!.. Говорите просто: сумете ли? – Все сумею, если приказать изволите. – Ну, так смотрите: если выйдет что не так – на часы к ящику. А вечером приходите закусить, в карты поиграем да с барынями подурачимся. – Слушаю-с. Итак, выбор некоторого рода распорядителя сделан. На следующий день не только помещение библиотеки, так сказать, затрещало, но досталось и всей внешней архитектуре дома, включая туда же и крыльцо, и подъезд, и противоположную сторону улицы (у крепостной стены), где предполагался вензель блаженной памяти Н. И. Евдокимова: одно тащили, другое вытаскивали, третье рубили, иное ломали, а там – воздвигали; словом, Содом да и только. В двое суток все приготовления были окончены: люстра, канделябры, горшки с цветами, мебель, вообще внутренняя обстановка; затем иллюминация, щит – все и вся на своих местах. На одной из стен танцевального зала из ружейных курков, блестящих, отшлифованных, было выбито: 16 января 1858 года. Под этой надписью из штыков, тесаков, ножен и тому подобного прочего красовались большого размера буквы Н. И. Е. Кругом и над надписями симметрично нависли разноцветные значки, и все это было драпировано зеленью, которая как будто висела в воздухе, потому что горшки были ловко маскированы. Кекеты [401] были устроены также из штыков, а по всем четырем углам – пирамиды из ружей, освещенные, каждая, четырнадцатью огнями. Не были забыты ни банники, ни барабаны и тому подобные вещи, которые все нашли свое назначение. Действительно, уборка и обстановка зала и гостиной были в полном смысле слова эффектны и оригинальны, хотя Павел Васильевич, навещая своего канонира четыре-пять раз в сутки, только мешал работам. В восемь часов вечера комнаты благоухали, и начался съезд, т. е., лучше сказать, сход, потому что гости за немногими исключениями являлись пешком. Павел Васильевич в истоптанных и разлапистых сапогах, хотя и в мундире, самодовольно прохаживался по зале, любезно встречая каждого гостя. В гостиной, на мягкой кушетке, сидели две царицы бала, Лаиса и Аспазия, две соперницы, А. Е. Т. и Л. И. М. Возле них красовалась видная, прекрасная фигура Отто Б. Р–ра – идеала всех дам – аргунского героя, украшенного впоследствии за это дело георгиевским крестом, всеми уважаемого, всеми обожаемого. Офицерство, что помельче, заняло свободные уголки. Грянул хор – и вслед за тем вступил в зал Николай Иванович. Все встрепенулось. Покойный граф Евдокимов принадлежал к числу тех лиц, которые если ничему не удивляются и ничем не поражаются, то, по крайней мере, скрывают настолько глубоко свои впечатления, что по наружности ничего в них не подхватишь. Однако на этот раз было видно, что Павел Васильевич достиг цели: Николай Иванович не только с особенным удовольствием озирался вокруг, но и видимо останавливался на некоторых предметах убранства и в конце концов пожелал, чтобы ему представили того, кто так изящно распорядился обстановкою. Павел Васильевич подвел к нему канонира В., который в своем [402] солдатском сюртуке почтительно остановился перед славным, знаменитым кавказским вождем. – Это вы, почтеннейший? – Так точно, ваше превосходительство. – И в деле молодец, и здесь не ударил лицом в грязь,– сказал генерал, с улыбкою обратясь к Павлу Васильевичу. Затем последовало несколько вопросов В–му относительно его прибытия на Кавказе, поводов к настоящему положению и, в заключение, чистосердечное пожатие руки. Бал начался. Николай Иванович был здесь как в своей семье, и отрадно было видеть, что и все вокруг него составляли семью. Он был под самым приятными. еще не остывшими впечатлениями последней победы и являлся везде, во всем и для всех настолько любезным и внимательным, настолько позволяла его постоянная сосредоточенность. Бал длился до трех часов, и Николая Иванович не оставлял его – даже против обыкновения. Этот бал стоил Павлу Васильевичу много денег: дай Бог, чтобы он отделался вообще двумя тысячами. Но зато он и не принадлежал к числу тех вечеров и баликов, которые обыкновенно в о?но-время давались в наших крепостях вроде Владикавказа, Грозной и т. д. Это был бал на славу, во всю ивановскую… Не считая нужным описывать самое времяпровождение, я признал необходимым коснуться это бала потому, что он хотя отчасти характеризует время, лиц, принимавших в нем участие, каковы: сам виновник торжества, знакомящийся с солдатом, и в особенности Павел Васильевич – тип человека во многом оригинального, но вместе с тем во многом и замечательного, как обломка старого золотого кавказского времени, когда люди жили минутою, не рассуждая «об утри»; наконец, вообще привел я этот бал как личное воспоминание об удалом [403] периоде времени, как штрих, очерчивающий отношение разных лиц кавказской старины, как указание на существовавшие в то время приемы, имевшие влияние нередко на всю деятельность и даже будущность тех или других членов тогдашней кавказской семьи. Говоря «об утри» и обязанный прибавить, что многие, даже большинство военнослужащих кавказцев старого времени, жили более или менее по программе Павла Васильевича, приноровляясь, впрочем, к своей сфере, нельзя тут же не оговориться, что эта распашность, что это стремление жить поскорее, во весь дух, происходили из единственного положения: завтра… а что завтра?.. Легко может быть, что завтра и пуля в лоб. Так отчего же не пожить сегодня? Теория эта, не имеющая теперь ни основания, ни логики, в свое время не была чужда смысла, и тогда она важна была еще тем, что к общей кавказской удали, столь не лишней в бывшем долгом кровавом пиру, прибавляла один-два градуса высокой температуры. ________________________ Бессонная ночь и все другие неудобства до того утомили людей, что в день взятия аргунского ущелья ничего нельзя было предпринять или сделать, кроме того, что было уже сделано. Войска остались на тех местах, где находились в минуту победы, и тут же разбили лагерь. До какой степени общая усталость могла быть велика – я судил по себе, хотя потрудился, конечно, меньше других солдат. На снегу поставили палатку нашего командира дивизиона, штабс-капитан Веверна. Будучи приглашен в эту палатку к чаю и напившись его с особенным наслаждение, я тут же, в первом часу дня, завалился на боковую и [404] только стряхнулся на другой день в полдень, когда был разбужен для обеда. Должно полагать, что не менее молодецки спали – если возможно было спать – и многие другие мои сослуживцы. Когда я проснулся, колонна генерал-майора Кемпферта победоносно выступала в аул Дачу-Барзой, заняв его без выстрела. Дачу-Барзой, где вслед затем заложено укрепление Аргунское, находился несколько ниже известного уже нам оврага, устрашавшего нас сутки назад своими грозными завалами, от которых, между прочим, день спустя, не осталось и следа. Аул обширен, сплочен на круглой и просторной поляне, дающей проходы в два ущелья, из которых выбегают Шаро и Чанты-Аргун. Дачу-Барзой укреплен двумя-тремя башнями, а больше всего природою, которая сплотила вокруг него естественный вал. Генерал Кемпферт расположился в ауле со своими войсками, как у себя дома. 17-го января приступлено к постройке моста через овраг для сообщения с Дачу-Барзоем; к возведению тет-де-пона и к рубке лесов. Усердно и шумно во всех концах застучали американские топоры, на деле далеко уступавшие достоинствам наших русских топоров. С этим злополучным американским топором, трудно поддающимся выострению, двое наших солдат целые сутки трудились над одним деревом, имеющим пять-шесть аршин в окружности, и едва только к вечеру успевали свалить его. Может быть, американцы лучше нас умеют справляться с этим орудием, или их леса мягче и влажнее наших (что весьма возможно, так как их леса произрастают преимущественно в местах низменных, а наши кавказские – на высотах),– только это нас мало заботит. Для нас важно то, что их американский топор был проклят раз и навсегда нашим [405] русским солдатом, который ежеминутно с удовольствием вспоминал широкое и острое лезвие своего родного топора. Лишь только генерал Кемпферт утвердился в Дачу-Барзое, командующий войсками с частью кавалерии предпринял рекогносцировку к верховьям Шаро и Чанты-Аргуна. Рекогносцировка обошлась благополучно, без приключений. Но когда он возвращался уже в лагерь, на левом берегу Чанты-Аргуна явилась приветствовать его конная неприятельская партия, примерно человек в пятьсот, и по косогору, из-за поворота, показалась красивая белая артиллерия Шамиля. Но на этот раз ей не удалось попробовать свои ядра, потому что навстречу этому скопищу понесся майор Давыдов, под командою у которого для этого случая были две сотни казаков владикавказского полка и около двух сотен милиции. Перестрелка завязалась жаркая. Хотели ли здесь милиционеры похвастать своею преданностью нам, в которую вообще все так мало верили, или храбрость в них явилась потому, что они были пущены вперед, а позади их массою двигались казаки,– но только к общему удивлению они бросились в атаку и в несколько минут сбили горцев с позиции вместе с их артиллерией и прогнали их к аулу Чишки. В этой схватке у милиционеров было ранено двое. В Дачу-Барзое найдено – хотя и не очень много – всякого хлама и живности. Это доказывало, что горцы не успели его очистить и что, значит, до нашего прибытия к ущелью они не трогались с места, вероятно, будучи наполовину убеждены в том, что и теперь, как прежде, русские постреляют – да и уйдут восвояси, унося десятки или даже сотни своих раненых. Но вышло не то. На этот раз мы прочно и твердо уселись в аргунском ущелье и вовсе не намерены были ограничиваться одним занятием позиции,– доказательством чему служили начатые нами работы по устройству дорог и укрепления. Не один генерал Евдокимов радовался своей победе, радовались [406] все: уже 17-го января, вечером, несмотря на дневные труды и работы, солдаты весело распевали песни у палаток, плясали, шутили, острили. В спирте и водке не было недостатка: во-первых, потому что начальство этой малостью не стеснялось, а во-вторых, что Воздвиженское – под боком. Если бы весь спирт был кончен разом, то через три-четыре часа его явилось бы вдвое больше. Костры пылали всю ночь и весь день напролет, – благо, что леса вдоволь, и девать его некуда. От костров не отходили группы солдат с их историческими котелками, в которых варилась до развара неприятельская кукуруза, получившая на время предпочтение даже перед солдатским борщом и кашицею: чужой стол кажется всегда как бы вкуснее своего собственного, по крайне мере на один раз. Что радость и удовольствие были искренними, служит доказательством песня, сложенная в честь взятия нами аргунского ущелья и разученная солдатами в несколько дней. Только и слышно было по вечерам в разных концах лагеря: Как заняли мы ущелье, Что аргунским-то зовут,– То-то было нам веселье, То-то пели песни тут… И далее исчислялись подвиги Евдокимова, Мищенки, Рихтера и чуть ли даже, сколько помнится, не подполковника Тверитинова. Должно быть, эта песня еще и до сих пор сохранилась в репертуаре куринского полка. Но наибольшим выражением радости, связывавшей всех вообще и каждого отдельно друг с другом, было тесное сближение – куначество наших кавказцев с русскими войсками – виленцами и белостокцами, которым пришлось разделить нашу [407] победу. Обычай куначества рот до такой степени глубоко укоренился среди кавказских войск и до такой степени был прекрасным во всех отношениях обычаем, вполне сродным русской широкой, доброй и гостеприимной натуре, что было бы непозволительно при этом удобном случае обойти его молчанием. Куначество заимствовано кавказскими войсками у горцев, но получило у первых более широкое и более искреннее значение и применение. Горцы зовут кунаком того, с кем удалось им обменяться каким-нибудь более или менее значительными услугами. Понятно, что для русского солдата не могло быть услуги важнее той, которую ему оказывали такие же, как он, солдаты, разделяя с ним бескорыстно его труды, лишения, победы и нередко самые неудачи. таким образом, у русского солдата являлось гораздо более основания к куначеству со своими сотоварищами, чем даже у тех, от которых он перенес этот обычай на свою почву. Горец, раз сделавшись кунаком своего единоверца, держался этих отношений, по возможности и большей частью, в течении всей своей жизни; мало того, они нередко переходили и в наследство. Если же, как бывает иногда в жизни, какое-нибудь непредвиденное обстоятельство, послужив предметом ссоры, прерывало куначество, то последнее сменялось полной ненавистью и местью, не имея в исходе никакого иного чувства. Кунак в буквальном переводе значит – приятель, покуначиться – значит сойтись, но не подружиться. При куначестве рот в кавказской армии личные интересы стояли позади, первой место принадлежит интересу общему, касающемуся всей части. Роты, которые куначатся, по большей части после того, как в бою дрались, так сказать, плечо в плечо – нередко до того видели друг друга в глаза всего один раз; покуначившись же и пробыв вместе в отряде или в каком-нибудь [408] укреплении определенное время, они нередко расходились вслед затем на целые годы. Но это не мешало при первой встрече сходиться вновь кунаками, так как каждая рота строго помнила и чтила свое куначество с другою ротою совсем иного полка и даже дивизии, хотя бы в обеих ротах уже не было и половины тех солдат, при которых завязалось куначество. Рота кунацкая какой-нибудь другой роте в чужом полку – о своем полку и говорить нечего – не задумается поделиться с последней частью всего своего ротного хозяйства, если только встречается в том надобность; зато такое же одолжение, при первой нужде или при удобном случае, должно быть выплачено. Нередко бывало и так, что с одного конца Кавказа вспомогательные войска приходили на другой конец и оставались там долгое время. Понятно, что гости эти, будучи оторваны от своих штаб-квартир, не могли иметь при себе ни особых запасов, ни вообще испытывать тех удобств, которыми пользовались у себя дома. Спустя немного, они, где-нибудь в передовом укреплении или среди боевой стоянки, оставались без фуража, без овощей, без спирта и т. п. Если исхарчившаяся рота имела кунацкую там, куда пришла, то последняя доставляла ей все нужное совершенно безвозмездно. В случае, если у прибывшей роты кунаков нет и нет особого повода к куначеству вроде пособия в битве и пр., то пришедшие старались покуначиться с другими подобными им и без руководящих оснований. нередко случалось так. что одна рота имела в разных полках до десяти кунацких рот, и это вовсе не мешало делу. Если бы все десять рот одна за другою явились в место ее расположения, она всех их принимала бы с полным гостеприимством отличными щами, водкою и удовлетворяла бы при первом их требовании, чем могла. Случалось даже и так, что если для прибывшей роты что-либо доставалось покупкою, по ее средствам дорого, например фураж, то кунацкая рота для сбережения ее средств доставляла [409] ей этот фураж даром. Обмен этих одолжений поддерживался с полною добросовестностью и беспристрастием. Обыкновенно было принято за правило, чтобы по возможности рота одного батальона или полка куначилась в другом полку или батальоне с ротою соответственного номера; но так как это не всегда было возможно. то вторым условием было то, чтобы в кунацких ротах было по более земляков – уроженцев одного уезда или одной губернии. Затем роты часто куначились и с батареями, даже с кавалерийскими эскадронами и таким образом обычай куначества поддерживался и в пехоте, и в артиллерии, и в кавалерии. Куначество прочно поддерживалось не только солдатами, но и их командирами и офицерами как между ротами, так, вследствие этого, и между собою. У покуначившихся рот командиры должны были быть также кунаками, и эта связь целых обществ и их представителей как нельзя благодетельнее отзывалась на общем ходе военных действий: поддержав кунацкую роту в бою, выручить ее из опасности, сберечь и охранить ее остающееся, за выступлением в поход, имущество – были священные прерогативы всякой кунацкой роты. Как очевидец расскажу один случай куначеств рот, происходивший в передовом укреплении в большой Чечне. Рота, прибывшая в составе батальона из Дагестана, скоро почувствовала недостаток в разных хозяйственных потребностях. Имея у себя не в дальнем расстоянии на постоянных квартирах роту одного из полков 20-й дивизии (сколько помнится, первая рота апшеронского полка, вторая – куринского), прибывшая рота решила покуначиться со своею соседкою. Испросили позволения ротного командира, который, конечно, не прекословил. Тогда из среды всех капральных унтер-офицеров апшеронская рота выбрала двоих, пограмотнее и посмышленее, и [410] в ассистенты к ним двух же рядовых – что ни на есть побалагуристее. Депутация, нацедив из ротного бочонка две манерки спирта, уселась на артельную тройку и покатила к куринцам. Приехали. У ворот ротного двора встречается им солдат. Встали с повозки и походят к встретившемуся. Заговорил один из капральных: – Здравствуйте, землячок! – Здравия желаем, господа приезжие. – Вы, значится, *** роты? – Так точно. – А при чем состоите? – При самом. – А-а! Значится, вы ихний вестовой? – Справедливо. – Люди они у вас… ничего себе? – Вестимо, ничего: на то и фельдфебелем от Царя пожалованы. – Дома изволят быть? – Таперича будут дома. – Что поделывают-с? – Да, почитай, с гостями забавляются. – Ну, а на счет тово… господин они тоже хороший? – Насчет всего хороший, скажу вам, господа. – А величать-то их как? – Яков Тимофеевич. – Доложите, землячок, Якову Тимофеевичу, что, мол, *** роты апшеронского полка капралы прибыли. – Доложим; извольте пообождать маленько. Спустя десять минут, вестовой вернулся. – Просят пожаловать,– заявил он. Гости вслед за вестовым подходят к избе. Указав им [411] рукою на дверь, вестовой ретировался. Капральные, оставив рядовых на дворе, тихонько приотворяют дверь и, скинув папахи, становятся у косяка. В избе дымно, накурено. У стола на самодельных табуретах сидят три лица: хозяин, какой-то почтенный казак с двумя георгиевскими степенями и шевронист,– должно полагать, батальонный писарь или что-нибудь в роде того. На столе – тарелка с мелко нарезанными солеными огурцами, булка, водка и маленький самовар с принадлежностями. Остановившись у порога и откашлявшись, капралы в один голос проговорили: – Здравия желаем, Яков Тимофеевич! – Здравствуйте, господа капралы! Фельдфебель встал и подошел к ним. – Чем прикажете услужить, дорогие гости? – продолжал он. – Мы, Яков Тимофеевич, с покорнейшей просьбою. А допрежь того осмеливаемся доложить: кланяется вам наш ротмистр; шлют поклон Иван Николаевич (фельдфебель), капралы низко кланяются, а также все старые солдаты и все молодые нижайше кланяются. На Кавказе различие между солдатами, старослуживыми и молодыми, соблюдалось во всех случаях очень строго. – Покорнейше благодарим,– отвечал фельдфебель,– их благородие, господина ротного командира, и судыря Ивана Николаевича; также благодарим господ капралов и *** апшеронскую роту. Просим не позабыть – передать им наше почтение. – Рады стараться, Яков Тимофеевич,– отвечали гости в один голос. Маленькая пауза. Затем один из прибывших продолжал: – И просим мы, Яков Тимофеевич, коли на то будет [412] ваша милость, покуначиться с нами: мы, то есть народ заезжий; штаб наш, почитай, верст сотни за три отселева,– так и выходит – бедствуем на чужбине. – Уж не оставьте, Яков Тимофеевич! – подхватил другой. – Люди мы служащие, да и все одинаково под Богом ходим: сегодня мы, завтра – вы. Фельдфебель немного опустил глаза и с важностью покручивает ус, будто раздумывая. Через минуту он отвечал: – Очень рад, господа капралы, покуначиться с вами, если на то будет согласие роты. Да только, таперича сказать, я на вас сердце имею. – За что серчать, Яков Тимофеевич? Мы впервой, кажись, видимся, и вас ничем не огорчили. – Так-с. Да вот что, господа: обидно нам, что все ваши роты уже покуначились с нашими, а вы одни загордились. – Изволите ль видеть, Яков Тимофеевич, вина в том нашего фельдфебеля – не во гнев будь им сказано: они у нас оченно уж почтенные по службе и по возрасту, не сегодня, так завтра и в чистую, – им и все равно, а мы, известно, что? – ничего: народ подчиненный. Вы, примерно, и сами фельдфебельскую должность правите, изволите знать: рота без фельдфебеля – ничуть-никуда. Вот поэтому-то и задержка была. А как нам приспело, да поразмыслили мы, мол, без кунаков плохо, так и говорим Ивану Николаевичу: след бы нам с вами покуначиться. А они сейчас и подхватили: что ж, оченно довольны и уважительны будем; подите, мол, с поклоном к Якову Тимофеевичу. – Гм… Милости просим садиться, господа! Явился вестовой. [413] Пошли капралов, ефрейторов да из каждого капральства старика по два. Тем временем у фельдфебельского стола беседа продолжалась. Говорили о ротном хозяйстве, о начальниках, о земляках; но приглашения к выпивке, закуске и чайку не было пока. Как у фельдфебеля на столе все это оставалось неприкосновенным, так точно неподвижно висели на ремнях через плечо у капралов манерки со спиртом. Вскоре у квартиры фельдфебеля собрались все потребованные им ротные чиновники. Яков Тимофеевич, выйдя к ним в сопровождении гостей, сообщил им о приезде представителей *** роты апшеронского полка, в кратких выражениях передал им цель прибытия гостей и свое согласие на куначество с ними. Составился кружок, в котором после некоторого совещания изредка слышались такие выражения: что ж!.. почему ж!.. Известное дело, как не покуначиться!.. Рука руку моет!.. Через четверть часа один из капральных обратился к фельдфебелю, стоявшему поодаль: – Согласны, Яков Тимофеевич; значит, рота желает. – Ну, коли согласны, так покуначимся. Значит, оченно рады, господа,– продолжал он, обращаясь к приезжим,– просим быть кунаками и командиру доложим. – Покорнейше благодарим, Яков Тимофеевич. И тут же между обеими сторонами началось пожатие рук. – Ермолаев, подай! – крикнул фельдфебель. Пока гости с хозяевами обменивались приветствиями, на дворе явился столик и две бутылки спирта. Приезжие капралы тут же поставили и свои манерки. Началась загрунтовка будущих отношений. Яков Тимофеевич первый подошел к столу и, налив из [414] своих бутылок два полустакана, предложил гостям. Те в свою очередь налили столько же в третий стакан. – Просим, господа,– сказал фельдфебель, обращаясь к гостям. – Милости просим, Яков Тимофеевич,– отвечали они. Стаканы разобраны по рукам. – Здравствуйте, господа апшеронцы! – провозгласил фельдфебель, обращаясь к приезжим. –Здравия желаем, господа куринцы! – отвечали приветствуемые. – Сколько лет, сколько зим не видались, господа апшеронцы! – Не привел Бог, господа куринцы! – Дай Бог знаться, господа апшеронцы! – Дай Бог ведаться, господа куринцы! Выпили. Потом из манерок апшеронцев откушали с подобными же приветствиями и остальные члены совета. По окончании этого обряда приезжие вместе с фельдфебелем отправились к местному ротному командиру для доклада обо всем происходившем. Конечно, со стороны ротного командира, как уж всегда было принято, никаких препятствий к куначеству рот не встретилось. Там, своим порядком, поднесено было капралам по чарке водки. Возвратясь в избу фельдфебеля, гости вместе с капралами куринской роты, порешив все, что было им предложено по части выпивки и закуски, уселись на другую тройку, запряженную для них кунаками, предоставив свою в распоряжение Якова Тимофеевича и двух его унтер-офицеров, и отправились все вместе к Ивану Николаевичу, где сообща закрепили новое куначество. Более или менее подобным образом куначились все роты кавказской армии. [415] Если же какая-нибудь рота вступает в лагерь, в штаб-квартиру или вообще в места расположения ее кунацкой роты, то кунаков, как водится, встречают водкою, обедом и выходят к ним с приветствиями чуть ли не за версту вперед. А при встрече уже на месте, у приготовленного стола, происходит обыкновенно следующая церемония: выходят перво-наперво фельдфебеля и пьют каждый за здоровье роты. Затем первый фельдфебель, обращаясь к пришедшей роте, провозглашает: – Вы, господа, люди походные. Просим покорно. Благодарим, что не забываете нас, своих кунаков. – Да уж чего Бога гневить,– отвечает другой,– и вы нас встречаете уж чисто по-кунацки. Когда-то Бог приведет отплатить вам. Затем чарки передаются капральным и т. д. Выкушав по мензурке, старые знакомые обнимаются, земляки целуются, обнажив при этом головы, и, наконец, расходятся в палатки или в казармы в ожидании обеда или ужина. И в этот день, по случаю свидания с кунаком и с земляком, среди ликования до поздней ночи нередко улетает из кармана иного солдата последний грош, прибереженный им на черный день. Таким образом этот грош получает совершенно противоположное назначение, и непредвиденный черный день обращается в день красный. На этот лад и, применяясь, по возможности, ко всем вышеуказанным утвердившимся порядкам, на стогнах Дачу-Барзоя куначились с кавказскими ротами виленцы и белостокцы. Солдатам было весело, их ротмистрам приятно, а маркитанту – лафа. Но пока наши куначились, Шамиль, к бороде которого прибавилось еще несколько процентов белизны, придумывал средства, как бы испортить наше дело, столь блистательно совершенное и имевшее впереди еще более блистательные результаты.[416] Он придумал: послал к нам своего возлюбленного сына Кази-Магому. И действительно, лучшего для нас и худшего для себя не мог он ничего придумать. Увы! Таково общее заблуждение родителей, воображающих в своих детях все те достоинства, которыми они вовсе не обладают. В ночь с 17-го на 18-е января мы узнали, что явился Кази-Магома. С двумя полевыми орудиями и семнадцатью сотнями тавлинцев он занял аулы, лежавшие вблизи нас по Шаро-Аргуну: Чалги-Ирзау (на левом берегу), Улус-Керты, Дутен и Измаил-Юрт (на правом берегу), учредив свою резиденцию в последнем из них. Тут необходимо в трех словах ознакомиться со вновь занятой нами местностью. Река Аргун слагается из двух притоков: Шаро-Аргуна (черного) и Чанты-Аргуна. Эти притоки выбегают из глубины гор по двум почти противоположным направлениям и сливаются в аргунском дефиле. В углу слияния их находится уже известный нам аул Дачу-Барзой, который заняли главные силы отряда, пустив в ход свои топоры, ломы, кирки, лопаты и вообще весь шанцевый инструмент. По истечении немногих дней после занятия Дачу-Барзоя мы живо ознакомились с течением Шаро-Аргуна, как увидим ниже, и названными выше аулами. Но что касается Чанты-Аргуна, его замечательных лесов, расщелин, проходов и всех адских поворотов и изворотов дороги, служивших теперь и далее главным театром действий против нас храброго наиба Батока, то всем этим местам, куда до сих пор не проникали ни глаз, ни нога гяура, суждено было еще почти на целые полгода оставаться для нас terra incognita. Итак, Кази-Магома пожаловал и поселился в Измаил-Юрте… С минуты его появления горцы стали беспокойнее и предметом [417] своих действий избрали колонну генерал-майора Кемпферта, не забывая, впрочем, изредка и главных сил отряда, занятых исключительно возведением укрепления, рубкою леса, устройством переправы на Чанты-Аргуне и прочими подобными работами. Каждый день, с наступлением сумерек, взбиралась по косогорам, большей частью незаметно для нас, белая артиллерия и открывала свой огонь, к огорчению ее вовсе не убийственный и не вредный для нас. А чуть только ночь спускалась совсем на землю – там и сям, конечно, в цепях раздавались ружейные выстрелы. Впрочем, во всех этих боевых поползновениях горцев не выражалось вовсе никакой серьезной настойчивости; это были укушения комара даже менее того – мухи. Все тревоги доказывали, что ими руководит сила сонная, вялая… И не мудрено, ведь во главе тавлинцев стоял Кази-Магома. Но, так или иначе, а все-таки нужно был оборвать эти тревоги, оттеснить неприятеля, который хотя и не приносил нам существенного вреда, но зачастую не давал спокойно спать, заставляя стоять под ружьем те или другие роты. И вот, 3-го февраля, генерал Евдокимов предпринял нечто вроде рекогносцировки к аулу Чалги-Иразу. Составив колонну из двух батальонов пехоты, четырех сотен казаков и шести орудий, он вверил ее полковнику Старицкому. Движение было недальнее: версты две-три – и только. Едва только эта колонна подошла к аулу на орудийный выстрел и пустила в него четыре или пять картечных зарядов, горцы, не сопротивляясь, бросили Чалги-Ирзау и перекинулись на правый берег Аргуна. Там они соединились с теми, которые повыскакивали из аулов Дутена и Улус-Керты, и стали как бы строиться в боевые порядки – вероятно, ожидая нашего наступления. Командующий войсками, не разочаровывая их в ожиданиях, послал пехоту разорять аул Чалги-Ирзау, сам же с конницей занялся исследованием и изучением окрестностей, а из [418] отряда потребовать дивизион батарейной батареи. Через три четверти часа орудия явились, остановились по сию сторону Аргуна и салютовали горцев, на первый раз залпом, а потом – повзводно. Бой был неравен: горцы бросили в ответ нашему батарейному дивизиону три-четыре ядра и исчезли. Тем временем Чалги-Ирзау пылал со всех концов. Колонна возвратилась в лагерь. Ночь и последующий затем день мы спали покойно, и ни одна пуля не прорезала широкого пламени множества костров, на которые солдаты вовсе не скупились, потому что дрова доставались очень дешево. Но одним Чалги-Ирзау удовлетвориться было нельзя: нам нужно было столько же все течение Шаро-Аргуна. сколько и окончательное очищение его берегов до крайних по возможности, пределов. 5-го февраля следовало порешить с остальными аулами: Улус-Керты, Измаил-Юртом и Дутеном. Это были аулы обширные, видимо богатые и более или менее – конечно, сравнительно или относительно – хорошо отстроенные В указанный день к этим аулам двинулись две колонны: правая, под начальством генерал-майора Кемпферта, в составе шести батальонов пехоты, двух дивизионов, драгун, трех с половиною сотен казаков, двенадцати орудий разного рода и калибра и милиции; эта колонна, переправившись в брод через Шаро-Аргун, двинулась на аулы с фронта. Левая же, под командою генерал-майора Рудановского, в составе пяти батальонов пехоты. четырех орудий и полсотни казаков пошла правым берегом реки с намерением отрезать отступление неприятеля. Более выгодным для горцев, по местному положению, был аул Улус-Керты. Вследствие этого они оставили нам без боя Дутен и Измаиз-Юрт и сосредоточились в первом ауле, открыв по передовым войскам колонны генерала Кемпферта беглый [419] ружейный огонь. Им отвечали картечью, но, не взирая на это, упрямые тавлинцы продолжали держаться стойко. Признав совершенно лишним состязаться с горцами в бесполезной стрельбе и вследствие этого прекратив орудийную пальбу, генерал Кемпферт приказал первому батальону навагинского полка взять аул штурмом. Дело было нелегкое, потому что Улус-Керты был разбросан на небольших и лесистых холмах, окружен разными балками, наполненными снегом выше пояса, и по положению своих скал представлял отличную перекрестную оборону. Барабан коротко пробил сигнал наступления, и роты одна за другою, почти врассыпную бросились вправо и влево, как будто спешили на званный обед, куда опоздать было неловко. Сколько мне ни случалось следить во время наших штурмов за действиями неприятеля, всегда я убеждался, что он выжидал первого удара и давал первый отпор для того, чтобы ближе, так сказать, всмотреться в штурмующую колонну, т. е. видеть, какой полк штурмует данное место: кавказский или русский, и если кавказский, то какие это кавказцы: навагинцы ли, куринцы ли и проч.; под каким влиянием, в каком настроении, при каких условиях местности происходит штурм; какие офицеры идут во главе штурмовой колонны и т. д. И если все или некоторые обстоятельства служили в пользу горцев, они дрались молодцами, уступая лишь шаг за шагом; но если, по их мнению, дело было дрянь – они после первого отпора благоразумно ретировались. Так было и теперь. Горцы увидели, что на них летят не виленцы или белостокцы, а их старые знакомые – кавказцы, для которых балки, овраги, снег – все пустяки; и летят они соколом. Нечего делать. Прекратив стрельбу, тавлинцы, не ожидая ни ободрений, ни особых приказаний своего сонного военачальника, бросили Улус-Керты и – давай, аллах – ноги! [420] Отступление их было так быстро, что генерал-майор Рудановский не успел им его отрезать. Ускользнуть же вполне от Рудановского также было невозможно, потому что черное войско (так солдаты называли смуглых тавлинцев, одетых всегда бедно, в темные чохи и бурки) почти нарезалось на нашу левую колонну. При этом быстром движении отступавшего неприятеля Рудановский посторонился несколько вправо, занял высоты Шамберды и почти сквозь строй пропустил мимо себя воинов имама. Но они не бежали молча: пальба и с их стороны гремела неумолкаемо до тех пор, пока едва мелькали вдали их черные бурки, и когда артиллерийский огонь на дальнюю дистанцию заменил собою наши ружейные выстрелы. Удирая, кто во что горазд, горцы на лету подхватывали своих раненых и убитых. Наконец стало тихо, и генерал Евдокимов, проезжая среди пылавших саклей Улус-Керты – представьте себе! – даже улыбнулся. В течение всего времени со дня окончательного взятия аргунского ущелья, значит с 17-го января до настоящего числа (т. е. 5-го февраля включительно), потери наши были невелики: убито пять нижних чинов, ранены – один офицер и двадцать семь нижних чинов, включая сюда казаков и милиционеров, да кроме того ранены две или три артиллерийские лошади. Итак, главная местность по Шаро-Аргуну была в наших руках, открывая нам беспрепятственное движение в глубь Черных гор, покрытых заповедным и непроходимым лесом. Оставив в Улус-Керты два батальона пехоты при двух орудиях и приказав Рудановскому занять Дутен и тотчас приступить к расчистке леса вокруг этих аулов, генерал Евдокимов отправил Кемпферта на свое место, а сам ретировался в главный лагерь, в Дачу-Барзой, и скрылся в своей палатке, плотно закутав ее полы, впредь до следующего бенефиса. Спустя несколько дней, командование колонною генерал-майора [421] Рудановского вверено было командиру виленского полка полковнику Алтухову. Хотя горцы, как нам было известно, удалились в ущелье реки Баса и несколько дней оставались там в совершенном бездействии, но, подкрепленные Шамилем, который им наслал несколько своих наибов, отдохнув от последнего поражения, опять начали нас беспокоить. В виду этого полковнику Алтухову приказано было придвинуться к Измаил-Юрту, чтобы прикрыть собою главный отряд. Лишь только колонна его снялась с позиции, откуда ни возьмись, явилась половина отряда Кази-Магомы, заняв высоты, окружавшие Измаил-Юрт. Но это, конечно, не помешало наступавшей колонне повторить маневр первого батальона навагинского полка, который на этот раз был исполнен тенгинцами. Две стрелковые роты тенгинского полка в полчаса сбили неприятеля со всех пунктов, без всякого для себя урона, и затем колонная расположилась у Измаил-Юрта, как ей было лучше. Почти одновременно с этими действиями чеченского отряда в бассейне р. Аргуна, в конце января 1858-го года, происходили некоторые наши боевые движения и в большой Чечне, где начальник кумыкского владения, флигель-адъютант полковник князь Святополк-Мирский, предпринял несколько весьма успешных и далеко не бесплодных рекогносцировок в землю ауховцев. Подробности их до нас в то время не дошли, поэтому, не будучи в состоянии изложить их, предоставляем пополнить этот пробел в настоящем рассказе тем лица, которые в то время состояли под начальством полковника князя Мирского (Признавая полезным тревожить неприятеля во время суровой зимы и желая дать ему почувствовать значение вновь построенного в центре ауховских земель – укрепления Кишень, начальник кумыкского владения, флигель-адъютант полковник князь Святополк-Мирский, 20-го января, присоединил к гарнизону Кишень два батальона кабардинского полка, 4 сотни № 78, две сотни № 70 донских казачьих полков при двух орудиях резервной конно-артиллерийской батареи кавказского линейного казачьего войска и двух орудиях батарейной № 4-го батареи 20-й артиллерийской бригады и, желая ближе ознакомиться с новой для нас местностью – сделал из Кишеня следующие движения: 21-го января, с тремя батальонами пехоты, шестью сотнями казаков и четырьмя орудиями выступил к аулу Зандаку. Неприятель появился при самом начале движения и завел перестрелку. Глубокий снег помешал идти далее Зандака; почему, обозрев окрестности его, полковник князь Святополк-Мирский возвратился в укрепление, при этом в арьергарде ведена была сильная перестрелка. Оказалось, что в Зандаке и в деревнях, лежащих по левую сторону Ярык-су, жителей нет; по правой же стороне этой реки в хуторах, растянутых по лесистым балкам по направлению к Акташу – держатся еще жители. 22-го января, с теми же войсками, заменив только полевые орудия двумя горными, полковник князь Святополк-Мирский перешел на правый берег Ярык-су и, поднявшись на высоту Худум-баш, обрекогносцировал дорогу к Буртунаю и долину Акташа. В этот день только при отступлении была незначительная перестрелка в арьергарде. 23-го января, с двумя с половиною батальонами пехоты, всею кавалериею и двумя горными орудиями полковник князь Святополк-Мирский двинулся на высоты, отделяющие долину Ярык-су от оврага, по которому течет ручей Безеани, и от долины Яман-су. Неприятель был встревожен этим движением, и с высокой точки, на которую взошли войска, видно было, как жители спасались бегством с лесистые овраги. Спасая семейства, ауховцы почти не стреляли по нашим войскам. В балках по Безеани и Яман-су видно было присутствие довольно значительного народонаселения в разоренных аулах. Войска благополучно спустились к гойтемировским воротам; там часть из них, взятая из Кишеня, была возвращена с этого пункта в укрепление, а остальная часть – в Хасаф-юрт. Во всех движениях этих с нашей стороны потери не было. (Извлеч. из офицерск. донесений). Прим. ред.). [422] ________________________ III. Застоялись – и скучно, выступили – и не рады. Беспорядочное движение на гору Даргин-Дук. Перестрелка. Неестественная борьба с естественными преградами. Падение артиллерийских лошадей в кручу. Шествие взвода горных орудий при свечах. Рекогносцировка Даргин-Дука. Новые наши подданные. Диспозиция войск. До конца февраля мы стояли на своих местах довольно спокойно, без особенных тревог; спали, ели и пили исправно. Но начала одолевать скука, потому что первое впечатление удовольствия, по случаю взятия столь важной и считавшейся неприступной [423] аргунской позиции, уже миновало, а погода мешала всякому иному развлечению, кроме сидения у костра: вместо снега по горло, из-за которого чуть выглядывали верхи палаток, явилась грязь по колена и образовались такие лужи, что хоть в лодках разъезжай. Вообще, оказалось, что стоянка скверная. Не раз мысленно вызывали мы к Николаю Ивановичу, чтобы он нас вывел из «плена египетского», но Николай Иванович был замкнут и в себе, и в своей палатке,– и мыслей наших, по выражению глаз и физиономий, отгадать не мог. Наконец пришел день, когда желания наши исполнились. Но и день этот – будь он неладен! – никогда не улетучится из нашей памяти: вышло, как обыкновенно бывает, что мы попали из кулька в рогожку. День этот был замечательный, исторический. Он не был тем боевым днем, когда кавказский солдат, вскинув ружье [424] на руку, бодро и молодецки бежал навстречу неприятелю. Это был день, когда в течении двадцати часов движения под небеса, по непроходимому снегу, среди лесных трущоб, куда не проникал ни единый луч солнца, нельзя было ни присесть, ни сухаря откусить, ни трубки покурить. И он был не первым и не последним днем в кавказских экспедициях. Дело началось с того, что генерал Евдокимов признал необходимым проложить себе путь из аргунского ущелья в тыл большой Чечни. Каким-то образом он осведомился, что одна из крайних и весьма важных высот Черногории, именуемая Даргин-Дук, как раз примыкает к ущельям большой Чечни с той стороны, которая для него служила разрешением предвзятой им задачи. И вот он решил, не обращая внимания на все препятствия природы и времени года, неожиданно явиться на Даргин-Дуке, занять его как можно прочнее и проделать оттуда такую дорогу, что когда бы только захотел – тотчас и проедешь ее всю, как ни в чем не бывало. Но, чтобы дать этот новый бенефис и с честью выйти из него – необходимо было всползти на Даргин-Дук в один переход, нигде не останавливаясь, хотя предстояло совершить до 30 верст: эка важность! что значит этот труд для кавказского солдата? Остановиться же нельзя было потому, что если горцы узнали бы об этом движении, то, естественно, предупредили бы его, – и тогда во всем блеске повторилась бы ичкеринская экспедиция генерала Грабе, который, сидя на барабане, с глазами полными слез диктовал приказ по отряду: «Ребята, мы потерпели неудачу!». Итак, нужно одним взмахом взойти на Даргин-Дук и предупредить движением пехоты даже всякое движение неприятельской кавалерии. Что ж, и это возможно: разве кавказский солдат один раз доказал, что он во всей походной амуниции ходит скорее, чем горец налегке ездит верхом? [425] Денек, который желательно оставить на память истории, был – 28-е февраля 1858-го года. В третьем часу пополуночи поднялись на ноги тринадцать с половиной батальонов пехоты, 10 горных орудий, пять сотен казаков и две сотни милиции. В состав этого отряда входили следующие части войск: 1-й, 3-й, 4-й батальоны навагинского полка; 3-й, 4-й, 5-й батальоны тенгинского; 2-й, 4-й батальоны виленского; 4-й батальон белостокского; 2-й и 3-й батальоны куринского; 1-й батальон апшеронского полка; рота кавказского саперного № 2-го батальона; две роты 20-го стрелкового батальона; своднолинейный стрелковый батальон; две сотни владикавказского, две сотни 1-го сунженского, одна сотня 2-го сунженского линейных казачьих полков; Назрановская, чеченская и кабардинская милиции; четыре орудия горной № 2-го батареи и два горных орудия легкой № 5-го батареи, 20-й артиллерийской бригады; четыре горных же орудия легкой № 4-го батареи, 19-й артиллерийской бригады. Общее командование этим отрядом принял на себя лично генерал-лейтенант Евдокимов. В лагере у Дачи-Барзоя, под начальством полковника фон-Кауфмана, остались пять с половиной батальонов пехоты, две сотни казаков, все батарейные и легкие орудия. Наступной отряд был разделен на две колонны: первая и передовая находились под командою генерал-майора Кемпферта и состояла из полутора батальона пехоты, полусотни казаков и четырех орудий; вторая – под командою генерал-майора Мищенки – из семи батальонов, двух с половиной сотен казаков, шести горных орудий и милиции. Это разделение отряда на две неравные части, из которых арьергардная заключала в себе, так сказать, центр тяжести его, имело свой смысл, оправдываемый боевою опытностью генерала Евдокимова: при условиях местности при предстоящем длинном переходе, среди которого ночь следующих суток могла застать заднюю колонну в первобытных [426] лесах кавказской Черногории, генерал Мищенко должен был ждать и вынести на себе всю тяжесть возможного нападения неприятеля. Ночь была темная (Отсюда и до вступления на Даргин-Дук я обращаюсь к моим воспоминаниям, напечатанным мною в № 59 газеты «Кавказ» за 1860 год. Прим. авт.); к общему огорчению еще и моросило. Кой-где нетронутый снег указывал в темноте на обрыв или балку. В одной стороне черною лентою обвивали уступ какие-то вьюки, в другой – ползла какая-то рота; там – тянулся взвод артиллерии, который обгоняли казаки на своих тощих лошаденках; слева – кто-то орал во всю глотку, что его конь чубурахнулся в кручу; справа – какой-то джигит вертелся на иноходце, пробуя на крупу бедного животного достоинство своей плети и окликая каждую проходившую часть. Видно, недоспавший адъютант или заспавшийся субалтерик. Словом, шуму и беспорядка, несмотря на затишье перед выступлением, было столько же, как на любой деревенской ярмарке. Подобная безалаберность часто водилась в ночных кавказских движениях, если только заранее не было приказываемо молчать. В случае же, если подобное приказание было отдаваемо, то, не взирая ни на какие невыгодные условия движения, ни на какое происходившее от того беспорядочное состояние отряда, воцарялась такая тишина, что и кошка не проснулась бы. Взвод горных орудий легкой № 5-го батареи двигался в хвосте второго эшелона. Кто его прикрывал, то ведал лишь святой угодник Николай, который, как кажется, один и прикрывал его. Среди кутерьмы, господствовавшей по выступлении из лагеря, солдаты были большей частью как одурелые: и не доспали, и не видно ничего; а огонь костров, от которых мы [427] постепенно удалялись, не только не помогал нам своим светом, а даже портил дело. Только пришли в себя в то время, когда вступили на шаро-аргунский мост, потому что несколько освоились со своим положением и вступили в область тьмы и мрака, где все пять чувств навостряются и электризуются. По недавно разработанной дороге отряд около полуверсты поднимался в гору, а затем очутился в лагере двух батальонов куринского полка. Эти батальоны занимали менее места, чем проходивший возле них по берегу реки взвод орудий со своим прикрытием. (Тут только оказалось, что в прикрытии орудий была какая-то рота). У куринцев было тихо и спокойно – стало быть, народ привычный, на суету его не поднимешь. Это были 2-й и 3-й батальоны, которые должны были примкнуть к нашему шествию. Их палатки были уже убраны, и только торчали три или четыре офицерские да маркитанская. Арьергард остановился. Стоим полчаса, час, полтора часа… А отчего? Оттого, что передние вытягиваются в струнку: знать вступили в трущобы. Рассвело; читать можно. Пришла, наконец, и наша очередь; двинулись и мы. Но, Боже мой! что это было за движение: не то шли. не то – стояли, подвинемся вперед шагов на сто – и тпрр… Еще на пятьдесят – и еще раз тпрр… Рота, которая вывела из лагеря горный взвод 5-й легкой батареи, сбросила его на руки второму батальону куринцев, а сам куда-то исчезла. Тем лучше: этот батальон был свой, домашний, одночадцы – умрет, но не выдаст (Куринский полк и 5-ая легкая батарея имели вместе одну штаб-квартиру в кр. Воздвиженской и, конечно, были друзьями, начиная от их командиров и кончая последним солдатом. Авт.). [428] Верстах в трех от недавно разоренного нами аула Дутена мы приняли влево и пропустили мимо себя обоз всего отряда, чтобы потом замкнуть общее движение. Несноснее подобной роли ничего быть не могло! Часа три или четыре тянулся этот обоз. Но, не смотря на это, лошадей горного взвода развьючивать было невозможно, потому что того и гляди среди этой белиберды может неожиданно наскочить какой-нибудь адъютант и сказать: вам-де приказано двинуться туда и туда. Вдали раздавались слабые ружейные выстрелы, и на лесистой горе за Шаро-Аргуном время от времени мелькали оборванные черкески горцев. Но вот – рожок! – Марш! – скомандовал командир батальона. Идем. Прошли Дутен, спускаемся в глубокий овраг; взбираемся потом на полуотвесную гору к бывшему аулу Улус-Керты и, пройдя версты две или три, снова останавливаемся. Там, вдали перед нами восстает Даргин-Дук. Глазам видно, да ногам обидно, поговаривают солдаты. И восстает перед нами этот гигант, шести тысяч футов роста, с ног до головы покрытый столетними чинарами. Идем еще час. Солнце, проглянувшее на этот раз для того только, чтобы подразнить нас в этот день своим светом, быстро закатывается; наступают сумерки, вечереет. Почти у вершины Даргин-Дука видна струя дыма, через полчаса видна другая, еще через полчаса – третья; знать передние добрались – счастливцы! А у нас лошади гнутся, стонут и кряхтят под тяжестью вьюков. Ни бревна, ни куска хвороста, на котором можно было бы [429] присесть и отдохнуть; запекшиеся губы освежаются только комками снега. Вправо раздаются выстрелы все чаще и чаще – неприятель наседает. Цепь спущена вниз, к реке, и приняла на себя весь огонь. – Подать орудию! – кричат куринцы. Значит, неустойка. Взвод снимается с вьюков и среди наступающей темноты открывает огонь по ту сторону реки гранатами. На минуту притихло. Взвод укладывается на вьюки и продолжает свое молчаливое шествие. Но вот, опять загремела пальба в цепи, и опять куринцы зовут на выручку – «орудию». Снова орудия снимаются со вьюков и громят куда попало. А на Даргин-Дуке все ярче и ярче пылают костры… И таким образом, переминаясь с ного на ногу, перемежая каждый десяток шагов орудийными выстрелами, навьючивая и развьючивая, подвигался взвод 5-й батареи в составе батальона куринцев. Знал покойный генерал Евдокимов, кого оставить в хвосте всего отряда!.. Отчего бы ему не оставить там виленцев или белостокцев? Пройдя какой-то полуразоренный кутапчик, мы начали снова спускаться в глубокую трущобу по узкой тропе, на которой двенадцать батальонов и весь обоз размесили густую глину. Внизу где-то невидимо бурлил Шаро-Аргун, и лошади, почуяв воду, напрягали последние усилия, чтобы скорее спуститься к реке. Наконец, приползли, – и разом окунулась в мутную сернистую воду сотня котелков. С неистовством глотали голодные солдаты эту пенистую влагу, наполняя ею пустой желудок; с остервенением вбирали ее несчастные животные, так что нельзя было их отогнать от воды ни пальниками, ни банниками. В нескольких шагах от изнуренного и обессиленного арьергарда слабо дымящиеся костры освещают собою две-три [430] полуразрушенные сакли. Возле них, на бревнах, сидят несколько старух – жены горцев, вступивших в тот день в наше подданство – и, протянув к огню свои худые, черные, обнаженные ноги, согревают их по возможности. Вокруг них шныряет дюжина босых и почти нагих детей. Впереди раздаются крики фурлейтов, погоняющих артельных лошадей, которые, несмотря ни на какие понукания, не взирая ни на какие исступленные арии своих вожатых, кряхтят, упираются и, наконец, вовсе отказываются от всякого движения. Но подоспел батальон, пошли в ход приклады, и бедные животные двигаются далее. И за что, спрашивается, погонщики изливали свою досаду на безответных четвероногих, которые, по их мнению, замедляли будто бы шаг арьергарда? Все было сделано и со стороны коней, – все, что только возможно. Но откуда же было взять сил, когда почти в течение суток лошадиные зубы не пережевали клока сена, когда вьюк надламывает хребет, когда с каждым шагом или приходится увязать в густой глине по колена, или, скользя назад и сбиваясь на сторону, удерживаться на обрывах надломленными от усталости ногами, лишь бы не слететь в балку или овраг? Впереди – гора, и на нее предстояло взлазить как на стену. Но, увы! Это еще не Даргин-Дук, это преддверие его или выход из трущобы, в которой арьергард стоял по колено в грязи; и, если помните в любом курсе физики или механики чертеж наклонной плоскости, так можете себе составить некоторое понятие об этой горе. Начала подниматься артиллерия; тела, лафеты и колеса были, конечно, на вьюках. Рождался вопрос: как подняться? Взбираться на стену самому и в то же время вести в поводу коня – не было никакой возможности: или конь должен был стянуть за собою вниз или [431] в кручу вожатого, или вожатый, ища опоры в обессиленной лошади, должен был задерживать ее на каждом шагу. В виду этого приказано было забросить узды на шеи лошадей, предоставив им идти по следам своих вожатых, а вожатым – взбираться, как умеют и как знают, хоть на четвереньках. Но, не смотря на все эти условия и предосторожности, гора будто сбрасывала с себя тех, чья отважность стремилась осилить ее природные недостатки. Кое-где, хватаясь руками за землю или опираясь на что попало – было ли то ружье, пальник и сломанная по пути дубина – солдаты карабкались как кашки, останавливаясь для роздыха на каждых пяти шагах. Не преувеличивая, должно сказать, что арьергард представляли собою в эти минуты стадо баранов, рассеянных по скатам этой горы, на которой лишь один снег ослаблял мрак наступившей ночи. Сверху слышались голоса, понукания и приказания офицеров; из балки, снизу, подгоняли передних те, которым уже надоело купаться в грязи; вправо и влево раздавалось фырканье коней, бряцанье лафетных цепок и стук оглобель о шины колес. При самом дурном настроении духа, при разлившейся в груди каждого желчи у всех на языке был один вопрос: да война ли это? И долго таким образом ползли искалеченные люди, на которых не видно было ни изорванного платья, ни выступившей на руках и коленах крови только потому, что толстый слой глинистой грязи облеплял собою каждого солдата с ног до головы. К довершению несчастия – поперек тропы явился сплошной камень. Люди кое-как всползали на него, но лошади останавливались, фыркали и отказывались идти. Некоторые из них пробовали передней ногою это новое препятствие, но топырщили уши и пятились назад. Напрасны были все понукания. Лошади сами [432] чувствовали необходимость карабкаться далее. но в то же время понимали и всю опасность этого маневра. Наконец, при пособии облей, те, у которых вьюки были полегче, собрав всю мочь и рискуя подковами и ногами, вспрыгивали на камень с таким исступлением, что только искры сыпались из-под копыт. Но зато другие, как и следовало ожидать, не миновали своей участи: теловая вместе с навьюченным на ней единорогом с громом рухнула в балку и, только застонав, дала тем знать, что остановилась где-то недалеко. При ее падении орудие сорвалось с седла – и было таково. За теловою пошел туда же и лафетный, за лафетным еще и ящичный… – Послать рабочих! – раздалось на всех концах горы. Медленно стали спускаться с горы опередившие нас роты, которые в ожидании обоза и его прикрытия успели уже развести большие костры. По странному и счастливому случаю теловая и лафетная лошади, с которых тяжести сорвались при падении, остались живыми, хотя и сильно помятыми, но ящичный конь более не вышел из балки, хотя она была и не глубока (Ящики были подняты и навьючены на запасную лошадь. Авт.). Кое-как втащили наверх орудие, лафет и ящики и при помощи рабочих взнесли на гору. Был одиннадцатый час ночи, когда арьергард стянулся на этой горе. Кажется, вот так бы и лег в грязи, у костра и, не обращая внимания ни на холод, ни на слякоть, лежал бы сутки без просыпа, не шевелясь. Но не тут-то было, спустя час, раздалось: – Вперед! Марш! И потянулись мы снова. [433] Здесь уж стало темнее – так темно, что с трудом у самого носа можно было отличить вожатого от его лошади. В воздухе очень тихо. Дорога тут была значительно шире предыдущей, так что горные орудия могли уже идти на колесах, придерживаемые лямками. Но были места, которые угрожали тем же случаем, что произошел час назад. Вследствие этого солдаты приняли все предосторожности: явились даже огарки свеч, которыми освещали дорогу впереди и по сторонам. При этих импровизированных факелах движение горного взвода было похоже на какое-то погребальное шествие. Уже давно заманчиво и приветливо глядели на нас даргин-дукские костры; сверху они кое-как даже освещали нам дорогу, но чем более мы приближались к ним, тем все далее и далее они уходили от нас. – Скоро ли? – лаконически спрашивали многие друг у друга. Молчание: никто не знает, каждый здесь впервые. А между тем глаза смыкались, ноги подкашивались; люди шли пошатываясь и то и дело обдергивая ранцы. Но все-таки шли и шли без проклятий, без жалобы, даже без упрека: сознание долга, необходимости руководило всеми одинаково. Эх, золотая кавказская армия прежних лет! Явится ли когда-либо в будущем еще что-нибудь, хотя отчасти похожее на тебя? Еще несколько десятков сажень – и чаще стали попадаться навстречу мелкие деревья, еще четверть часа – и лес гуще. Несмотря, однако, на эту густоту, между деревьями являются силуэты полуосвещенных палаток, чуть слышны голоса людей. Снова начался подъем; это – Даргин-Дук. По узкой тропе, хватаясь за поваленные деревья, арьергард [434] начал взбираться на крутизну. Близость ночлега, казалось, должна бы была придать силы и людям, и лошадям, но, увы! сил-то и не было более. Лишь только что-либо замедляло движение арьергарда, солдаты как скошенные опускались на бревна, а лошади – или просто падали, или, мало помалу сгибаясь, ложились на землю. В половине двенадцатого мы добрались до первого лагеря. Лес был до того густ, что едва лишь в немногих уголках было место для нескольких палаток – конечно, офицерских; солдаты же лежали плашмя у костров, на сырой земле, под открытым небом, которого, впрочем, здесь и днем нельзя было видеть. Вместо подушек были в головах ранцы. Бодрствовали только кашевары, помешивая крупу в котлах, да часовые; первые потому, что у них во время движения была возможность запрятать свои ранцы в котлы и идти налегках, вторые – по необходимости. Кое-где можно было услышать стук топора, и то глухой, слабый – видно, обессиленная рука рубила полено. ________________________ Пока арьергард, барахтаясь в грязи, преодолевал все трудности пути, наподобие Сизифа, генерал Евдокимов успел заключить этот день некоторыми весьма удачными движениями. Опередив отряд еще рано утром, командующий войсками явился на Даргин-Дук. конечно, прежде всех в сопровождении кавалерии, которая стягивалась вокруг него по мере того, как он обгонял эшелоны. Вскоре за ним на Даргин-Дук явился батальон майора Коньяра. Дав несколько отдохнуть этому батальону, начальник отряда в сопровождении его и бывшей при нем, под начальством полковника Кундухова, кавалерии предпринял рекогносцировку по всем направлениям горы, где только позволяла местность. [435] Горцы спохватились только тогда, когда первый эшелон, движение которого не затрудняли никакие тяжести, занял Даргин-Дук. Все те из них, которые в состоянии были подоспеть к месту следования отряда, обрушились на арьергард, и этим объясняется та перестрелка, где пришлось употребить в дело орудие, стоившая нам, впрочем, одного раненого рядового. Отбитые от арьергарда, они рассеялись по окрестным хуторам и начали жечь сакли и запасы сена. В это время они случайно наткнулись на командующего войсками, который атаковал их так быстро, что они, обратившись в полнейшее бегство, не успели даже захватить имущество, оставшееся в хуторах. При этой атаке был ранен один милиционер и одна лошадь. В хуторах, рассеянных по Даргин-Дуку и окрестным горам, находились, между прочим, семейства горцев из разоренных нами аулов Чалги-Ирзау, Измаил-Юрта, Дутена и Улус-Керты. Эти семейства, сообразив весьма благоразумно, что лишившись своего очага, они в то же время лишаются и гостеприимного очага своих соседей, а следовательно, должны будут погибнуть от голода или скитаться в горах без приюта на подаянии,– прислали депутацию с покорнейшей просьбою: принять их в наше подданство. Конечно, просьба была принята и некоторым из них была предоставлена возможность, согласно желанию, примкнуть к отряду; другие же, которые захотели остаться в полуразрушенных хуторах, не были стеснены и в этом. Потом уже объяснилось, что к числу их принадлежали те женщины и дети, которых арьергард видел на пути к Даргин-Дуку. В лагере, к ночи, оказалось до двадцати семейств, которых, весьма понятно, пришлось сейчас напоить и накормить. И странно, и смешно было смотреть на добрую, русскую, широкую натуру нашего солдата, когда он делится с пленными крохами своего сухаря и своею водянистою кашицею. – Эй, марушка, шалтай-болтай, хлеб хочешь? [436] И в это время он протягивал изможденной и полунагой старухе тот сухарь, который бы и для него был вовсе нелишним. Марушка с оживлением протягивала руку к сухарю и с жадностью его поглощала. На другой день уже можно было видеть, как маленькие чеченята грелись у одного костра с куринцами, пытливо озираясь во все стороны, в ожидании солдатского обеда, словом, подружились скоро. Когда арьергард отряда прибыл к Даргин-Дуку, он остановился на нижнем уступе горы, потому что в дальнейшем восхождении и надобности не было, да и вполне невозможным уж оно представлялось: ноги отказывались служить; существо человека как бы более не существовало. На ночлеге войска были размещены таким образом: на самой вершине, под начальством генерал-майора Кемпферта, три с половиною батальона пехоты и два горных орудия; на полугоре, верстах в двух-трех от вершины – семь с половиною батальонов пехоты, милиция и шесть горных орудий; здесь же была и ставка командующего войсками; внизу, у подошвы горы, три батальона пехоты, сопровождавшие в голове и в хвосте вьюки отряда и два горных орудия. Хотя к полуночи кашица была готова, но немногие в арьергарде пожелали ее попробовать, несмотря на то, что целые сутки были без пищи: отдых и сон оказались нужнее и дороже всякой пищи. Текст воспроизведен по изданию: 1858 год в Чечне // Кавказский сборник, Том 3. 1879 --- ВОЛКОНСКИЙ Н. А. 1858 ГОД В ЧЕЧНЕ IV. Даргин-дукские леса и рубка их. Мыс и аванпост на нем. Ночные перестрелки с 3-го по 6-е марта. Отправление колонны за провиантом. Замыслы неприятеля. Возвращение колонны. Бой и поражение горцев у вашин-даройского оврага. Нападение на аванпост, бегство роты и подвиг бомбардира Бурцова. Различие между выражением храбрости артиллериста и воина иного рода оружия. Кавказские артиллеристы, их заслуги и их доля. Всесожжение срубленного на Даргин-Дуке леса. Взятие и разорение аулов Шари-Хатой и Вашин-Дарой. Наши потери. Сожжение аулов Чишки. Отступление отряда в Дачу-Барзой. Отдыха войскам не было. На следующий день, с раннего утра, по всему пространству Даргин-Дука застучали тысячи топоров, сливая свои звуки в однообразную и несносную музыку. Не скоро, однако, раздался треск первых падающих деревьев, так как работа была начата с наиболее старых и толстых, вековых, а с ними нелегко было справиться: на срубленных пнях этих великанов человек укладывался во весь рост, и этот опыт, сколько мне помнится, спустя несколько дней, был произведен прапорщиком куринского полка Рещиковым. Возле подобных гордынь природы трудились обыкновенно не менее трех человек и едва успевали справиться с ними в полдня, а иногда только и к вечеру; чинарь, твердый, как железо, не легко поддавался топору, в особенности американскому. С каким ужасающим грохотом падали эти, поистине, предметы удивления нашей кавказской природы, увлекая в то же время за собою полдюжины других, меньших, которые попадались [438] им на пути. Сколько, я думаю, заветного исторического падало вместе с этими «ирминсульскими» гигантами! Не мудрено, если кавказские язычники старого времени поклонялись дереву Ходоса; нельзя было не благоговеть, не преклоняться пред этим сокровищем природы: на язычника оно не могло не производить решительного впечатления. А мы рубили и рубили эту драгоценность, жгли, испепеляли, уничтожали. Чего бы каждая из них стоила где-нибудь на равнине России?.. Наиболее жаль было красного дерева, которое росло у подошвы Даргин-Дука; оно называется на Кавказе «негноем», потому что не поддается гниению. Его, вероятно, уж теперь и встретить-то невозможно, так как оно присуще собственно глубине кавказской Черногории, где теперь, конечно, даже всякий старый чинарь в диковинку. Этому дереву никогда не знали надлежащей цены, потому что оно – свое, не иноземное. Между тем, для мебели, для разных комнатных внутренних поделок оно гораздо благороднее и красивее заморского красного дерева: цвет его в отделке темно-розовый, и мне помнится, что кто-то такой – в Воздвиженской ли или в другом укреплении – имел сруб одной комнаты из этого дерева, внутри не штукатуренной. Хотя этот сруб был сделан топором, и внутренняя стена не вылакирована,– но, не смотря на это, комната заслуживала внимания как редкость. И этот «негной» вместе с чинаром и валился, и ложился в глубокий снег под неумолимыми и несмолкаемыми ударами американских топоров. При других условиях подобное истребление можно было бы назвать варварством, вандализмом, но здесь, на Даргин-Дуке. в 1858-м году оно было делом необходимости. Мало помалу, то там, то сям стали возникать среди леса небольшие поляны, усеянные лишь пнями, будто снятыми с плеч [439] человечьими головами. День и ночь весь Даргин-Дук был в дыму и в огне. Воды не было, и лошадей кормить было нечем. Но первый недостаток восполнялся снегом, который массами лежал повсюду. Что же касается второго, то, усмотрев его тотчас по вступлении на Даргин-Дук, генерал Евдокимов на другой же день отправил обратно в Дачу-Барзой всю кавалерию, весь вьючный обоз и часть артиллерийских лошадей. При отряде оставлена была только упряжь для четырех горных оружий и сотня пеших милиционеров. Взводу горных орудий легкой № 5-го батареи не выпало на долю отретироваться восвояси; мало того, он поднят был на самую крайнюю и высшую точку Даргин-Дука, которая для него, по возможности, была расчищена. Среди окружающей местности эта точка была то же самое, что скалистый мыс, выдававшийся над морем: слева и сзади было хорошо, потому что его ограничивали быстро склонявшиеся покатости Даргин-Дука, где с утра и до ночи копошились наши войска. С фронта было также не совсем дурно, так как местность была открытая: глубокий и безлесный, на версту или более протяжения, овраг, разделявший Даргин-Дук от одного из отрогов главного снегового хребта. Но зато справа местность была, не возбуждавшая к себе никакого доверия: с этой стороны мыс довольно круто обрывался в глубокий, темный, лесистый овраг, по которому можно было жаловать к нам в гости во всякую минуту, не быв никем замеченным – тем более, что здесь никакая цепь, по неудобству местности, не могла держаться, да и опасно было ее держать. Во все время пребывания на Даргин-Дуке орудия с этой стороны были предоставлены собственной защите, и это обстоятельство едва не обошлось нам очень дорого, другими словами: мы едва не потеряли здесь оба орудия. Первые два дня мы стояли на Даргин-Дуке спокойно; только [440] изредка слышались выстрелы в цепях то в одной, то в другой стороне; решительного же горцы ничего не предпринимали, так что мы, почитай, начали отвыкать от постоянных тревог. Верно, в эти дни сам неприятель осматривался и приглядывался. Но на третий день. как видно, он присмотрелся: перестрелка в цепях не умолкала целый день и только к закату солнца приутихла. В цепи с нашей стороны было два или три раненых. Горцы отступили и замолкли только после нескольких картечных выстрелов. Наступила ночь. На аванпосте были приняты меры предосторожности, так как понятно было, что неприятель, освоившись с нашим расположением, не должен был, по здравому выводу, оставить нас в покое. Аванпост состоял собственно из двух горных орудий легкой № 5-го батареи – и больше ничего. Никакого редута, никакой засеки вокруг не было. Лошадей при орудиях не было, они были отправлены 1-го марта в Дачу-Барзой. Орудийная прислуга помещалась в одной палатке, которая была разбита в десяти шагах от орудий. На мысе нельзя было поставить более какую-нибудь другую, хотя маленькую, часть войска. На покатости мыса, с тыла и влево, были расположены вразброд батальоны пехоты. Днем орудия оставались сами по себе, а ночью – являлась в прикрытие очередная дежурная рота, назначаемая по приказаниям начальника колонны. Костры пылали целый день. С наступлением же ночи среди леса они представляли собою и в связи со всем, их окружавшим – с палатками, складами зарядных ящиков, с толпою солдат – какую-то фантасмагорию, будто фокусник, желающий повлиять на воображение зрителей, воспроизвел всю эту картину своим магическим жезлом. Из двух горных орудий, находившихся на аванпосте, одно было направлено вправо, в лесистый овраг, другое – прямо в открытый овраг, отделявший нас от снегового хребта. С наступлением [441] ночи в дуло каждого из орудий вкладывался картечный заряд, и возле стоял неугасимый пальник; сума с двумя запасными картечными зарядами и сумка со скорострельными трубками передавались с рук на руки от часового к часовому. Взвод был боевой, обстрелянный, не выходивший круглый год из-под огня неприятеля; круговая порука – была главным основанием взаимного самосохранения. Кто бы ни стоял на часах: Иван или Карп – остальные спали спокойно, вполне уверенные, что Иван или Крап одним банником встретит целую толпу горцев, костьми ляжет, но не двинется с места, пока в нем будет капля теплой крови, или пока товарищ не подскочит на выручку. При этом последнем условии, естественно, попытки неприятеля привести в смущение артиллерию, бывшую на аванпосте, не могли ни коим образом увенчаться успехом, как там себе ни хлопочи. В ночь с 3-го на 4-е марта, лишь только темнота окутала собою Даргин-Дук с его окрестностями, и костры запылали ярче и светлее, лишь только большая часть отряда после скудного солдатского ужина, завернувшись в изодранные плащи, расположилась у огней – там и сям начали раздаваться неприятельские выстрелы. Пули свистели, но никто не обращал на них внимания, никто даже не отвечал на эти выстрелы. Но вот, пальба становится все чаще и чаще; приходится принять меры, потому что выстрелы направлены на наши костры, возле которых рисуются силуэты солдат, беседующих про Бову-королевича или разыгрывающих Фильку. Отдано приказание – потушить костры и стать в ружье. Люди на ногах,– и в таком положении прошла ночь до рассвета. А с рассветом барабан вызвал их на рубку леса. И снова полетели чинары; прогалина за прогалиной, все [442] шире и шире стала образовываться по направлению к подошве Даргин-Дука. Генерал Евдокимов задался мыслью – прорубить просеку на полный орудийный выстрел, т. е. где возможно, даже на пятьсот сажень в ширину, и он назойливо преследовал эту мысль; он таки осуществил ее вполне. С 4-го на 5-е и с 5-го на 6-е марта повторилась предыдущая ночь: пальба вокруг – и отряд под ружьем; костры везде потушены: холодно, томительно, скверно, – а делать нечего. Лишь изредка цепи перебрасывались с неприятелем выстрелами в тех местах, где по ружейным огням присутствие его можно было угадать безошибочно. Но, видно, и горцы или утомились, или признали бесполезным излишнюю трату своих патронов: несколько следующих дней отряд спокойно сидел ночью у костров, спокойно спал и бодро – конечно, по возможности – вставал с зарею на работу. Провиант приходил к концу, нужно было освежить его. Ночью, 8-го марта, отдано было приказание батальону куринского полка, под начальством майора Эрнрота, отправиться в Дачу-Барзой за съестными припасами. Майор Эрнрот, офицер генерального штаба, который предпочел боевое поприще поприщу штабному, т. е. письменному, был командир стрелкового батальона и инструктор куринского полка, человек весьма молодой, только что, можно сказать, начинавший свою карьеру и сразу не отгаданный. Это была личность храбрая, разумная – друг в бою и отличный товарищ в беседах. Несколько лет назад он был помощником начальника дивизии, а теперь, пожалуй, уж и начальник дивизии. Генерал Евдокимов, всегда предусмотрительный, знал, кому поручить колонну, следовавшую в Дачу-Барзой за провиантом и маркитанскими запасами. Как в выборе и назначении будущего [443] графа не ошиблось высшее начальство, так точно Николай Иванович не ошибался в выборе нужных для себя сподручников. 9-го марта, с рассветом, маленькая колонна майора Эрнрота спустилась с Даргин-Дука и потянулась к аргунскому ущелью. Генерал Евдокимов провожал ее и наблюдал за нею. По его соображению, она не должна была миновать некоторых затруднений. И действительно, лишь только она прошла Даргин-Дук, миновала ложбину, отделявшую его от той горы, которую мы назвали преддверием Даргин-Дука, и затем стала спускаться с этой горы в вашин-дарийский овраг, с противоположной стороны этого оврага показалась весьма солидная партия горцев – примерно человек в пятьсот – которая быстро стала занимать опушки и окраины леса. Эрнрот едва ли мог ее видеть, но Николай Иванович ее видел. Мало того, что он ее видел, он угадал, что она не намерена теперь помешать движению Эрнрота, но накинется на него тогда, когда он будет возвращаться из Дачу-Барзоя. А возвращаться он должен был завтра. Так и случилось: майор Эрнрот прошел благополучно, без выстрела. По всему видно было, что эти горцы сперва имели в виду схватиться с колонной Эрнрота, воображая, что это какая-нибудь рота, и притом прикрывающая тяжести. Но когда увидели, что идет целый батальон, да налегках, да еще и при артиллерии, они, догадавшись, во-первых, в чем дело, а во-вторых, что пожива будет впереди – благоразумно уклонились от всякой перестрелки. Но зато на следующий день они не намерены были упустить случай перерезать нам дорогу; с другой стороны, не намерен был и командующий войсками опростоволоситься первый раз в жизни. [444] Рано утром, 10-го марта, командующий войсками послал навстречу майору Эрнроту батальон пехоты с двумя горными орудиями, под начальством полковника Папа-Федорова, которого снабдил обстоятельными наставлениями. горцы, засевшие в овраге, не могли ни видеть встречной колонны, потому что сами скрывались в трущобах, так сказать, от света Божия – не то, что от людей – ни знать о движении к ним этой колонны, потому что это движение было устроено весьма секретно и поспешно. Они наблюдали только противную сторону, т. е. ту, откуда должен был показаться Эрнрот, который шел очень спокойно, ничем не задаваясь и ничего не предполагая. Нет сомнения, что он двигался медленно, потому что следовал с тяжестями и в гору, а Папа-Федоров целыми двумя часами опередил его приближение к оврагу, что и составляло суть всей этой задачи. Прибыв к Вашин-Дари, начальник колонны тотчас охватил двумя ротами с двух сторон весь овраг, поставил в середине цепи под прикрытием третьей роты, а четвертой роте велел спуститься в глубину оврага, чтобы отрезать неприятелю отступление, и затем, не долго думая, открыл сильный картечный огонь по тем закоулкам оврага, где на основании указаний генерала Евдокимова гнездились отдельные толпы горцев. Последние, как видно, были сначала ошеломлены этою неожиданностью, так что некоторое время с их стороны не раздалось ни одного выстрела, но потом, придя в себя, загремели целыми залпами по артиллерии и по ее прикрытию. Обнаружив таким образом свое местонахождение, он дали возможность двум ротам, находившимся в цепи. вступить с ними в бой. В это время на противоположной стороне оврага показалась колонна майора Эрнрота. Тут только увидели горцы, что означал весь этот сон, Ждать было некогда и не для чего: толпами стали они выскакивать из своих гнезд, напутствуемые нашим беглым [445] орудийным огнем и принятые в штыки той ротою, которая едва только успела занять место в овраге. Везде, где только была какая-нибудь лазейка, она была спасительною тропою для оторопевших горцев. Бегство их было так усердно и поспешно, что они оставили в наших руках восемь тел, а это считалось у них вещью вполне непозволительной и противной по их закону и обычаям. Значит, поражение было очень чувствительным. Но, кажется, оно было бы полное, если бы полковник Папа-Федоров выждал бы открывать пальбу, дал возможность подойти майору Эрнроту к месту боя, а посланной им в овраг роте – хорошенько и прочно утвердиться, и этим способом охватил бы неприятеля со всех четырех сторон. Так или иначе, но хорошо, что и это удалось. Не будь так предусмотрителен и распорядителен командующий войсками, то с Эрнротом повторилась бы вполне «сухарная» экспедиция 1845-го года. Потеря горцев вообще в этом деле заключалась в тридцати убитых и раненых; у нас ранен один рядовой. Урок, данный горцам 10-го марта, был так поучителен, что они примолкли на несколько дней, и даргин-дукский отряд в эти дни пользовался полным спокойствием. Но это было небольшое затишье перед маленькой бурей – азиатская натура требовала мести. 15-го марта, с наступлением сумерек, на аванпост, в прикрытие орудий, прибыла рота пехоты, но от какой именно части – не помню. Солдаты поставили ружья в козлы и предварительно уселись возле артиллерийского костра погреться и побалагурить. Огонь трещал во весь карьер, и солдаты то и дело подваливали к нему целые деревья, так как еще за несколько дней отдано было решительное приказание, чтобы как можно более сжигать нарубленный лес. Долго ли, коротко ли беседовали пехотинцы и артиллеристы – а стала одолевать дремота. И вот, [446] один за другим прикрытие начало уходить к орудиям, где, конечно, снега уж давно не существовало и было чисто и гладко, как на полу, и, завернувшись в плащи, прижавшись плотнее друг к другу, скоро погрузились в безмятежный сон, оставив бодрствовать за себя лишь одного своего часового. Начали понемногу уходить и артиллеристы в свою палатку. Бомбардир Серегин – солдат всегда суровый, но очень добросердечный – окутал с ног до головы своего племяша ***, у которого был дядькою, буркою, связал ему ноги фитилем, устроив таким образом из этой бурки род мешка, уложил его на плетенку, собственно для этой цели и для этого племяша устроенную, и сам вытянулся подле него во весь свой длинный и неуклюжий рост. На первую смену, т. е. до полуночи, поставили на часы к орудиям бомбардира Бурцова. Это был красивый, молодой солдат, хорошо знающий службу, ловкий и расторопный, получивший впоследствии георгиевский крест – чуть ли даже не за эту памятную ночь. Везде тихо и безмолвно; костры стали понемногу слабеть; прикрытие спало молодецким сном, и только навстречу друг другу прохаживались Бурцов и пехотинец: первый у орудий, второй у ружей. Так прошло более часа, и, должно полагать, одиннадцатый был на исходе, потому что часовые уже зевали во весь рот. Изредка, как бы в виде развлечения, Бурцов подходил к зажженному и воткнутому в землю у орудий пальнику и отряхал с него нагар, потом опять прогуливался и вновь зевал. Вдруг среди этой поистине исторической тишины с окраины известного уже нам правого лесистого оврага раздается выстрел, за ним тотчас другой, и тут же – залп сотни винтовок, сопровождаемый самым отчаянным гиком. Впечатление, под которым проснулось от этой неожиданности прикрытие, было до такой степени для него ужасное, что, не отдавая себе [447] отчета в том, где оно, что делает, что все это значит,– прикрытие это в полном его составе, бросив свои ружья, оставив на месте большую часть папах и плащей, полком, кубарем – словом, кто как попало – кинулось назад к месту расположения ближайшего батальона, находившегося внизу, саженях в тридцати или сорока. Часовой пехотного полка прирос к земле в том положении, в каком застал его залп неприятельских винтовок, и один только Бурцов выручил всех и дал возможность всем придти в себя. Лишь только раздался с окраины оврага первый выстрел, Бурцов не стал ожидать второго. Бросив на землю свой тесак и схватив вместо него лежавший на орудии банник, он моментально догнал заряд в камору, протравил его, наложил трубку, нанес пальник,– и не успел еще прогичать последний татарский голос, как картечь засеяла собою все протяжение окраины оврага. В ту же минуту артиллеристы уже стояли у орудий один: без прикрытия, предоставленные защите и покровительству лишь божьих угодников. Возле Серегина тут же торчал и его племяш в одной лишь теплой куртке и, конечно, без бурки на ногах. Каким образом он вынырнул из нее – он никогда не мог дать себе в этом отчета. За первым орудийным выстрелом последовал второй, за вторым третий, и снова все смолкло. По всему отряду, сверху и донизу Даргин-Дука, пролетела команда: – В ружье! Отряд встал на ноги; прикрытие возвратилось на свое место и уж, не разыскивая папах и плащей, схватило свои ружья на руку и приготовилось встретить неприятеля. Но надобность уже миновала. В приказе по корпусу этот случай, перенесенный потом в послужные списки даргин-дукского отряда, назван нападением на редут, устроенный впереди лагеря. [448] Здесь заслуга Бурцова является до такой степени важною, а стойкость и храбрость артиллеристов, бросившихся с голыми руками на защиту своих орудий в то время, когда прикрытие в паническом страхе бежало вон, до такой степени заслуживающими внимания и наводящими на многие воспоминания и размышления,– что было бы непростительно по поводу этого не сказать несколько слов в пользу старых кавказских артиллеристов. От артиллериста – солдат ли он или офицер – не требуется в бою та храбрость, которой должны быть обусловлены действия воина всякого другого рода оружия. В то время, когда пехотинец или кавалерист обязаны выразить отвагу, молодечество, удаль, в то время, когда им позволительно выразить пыль, увлечение, доходящие иногда до ожесточения и самозабвения,– от артиллериста требуются: стойкость до смерти, присутствие духа, выражаемое в степени высшего хладнокровия, не допускающего никакого увлечения, находчивость и. кому надлежит, распорядительность. Те и другие свойства – все свойства и оттенки одной и той же храбрости, но разные ее стороны. Что ни говорите, а гораздо легче быть храбрым пехотинцу или кавалеристу, чем артиллеристу: первые даже и самую трусость могут маскировать требуемыми от них в бою условиями храбрости; для последних же это невозможно, потому что нет трусости там, где есть или должно быть спокойствие, хладнокровие. Пехотинцу или кавалеристу часто приходится одним одушевляющим криком «ура!» заглушать, подавлять в себе чрезмерные биения сердца. Артиллерист же лишен и этого последнего удовольствия, потому что ему никогда не приходится кричать «ура!». Напротив, в то время, когда повсюду раздается этот крик, т. е. в минуты решительные, артиллерист должен быть еще более сосредоточен, еще более молчалив, так как в этот момент быстрота его выстрелов, его искусство в артиллерийском деле служат главнейшим содействием тем, кто идет по направлению боевого крика, а следовательно, [449] и главным подспорьем для решения битвы. Наконец, при всех внезапных неудачах – хоть, положим, при такой, как была на Даргин-Дуке – пехотинцу и кавалеристу есть возможность спастись от поражения, от смерти – попросту бежать; артиллерист же должен волей-неволей умирать на своем орудии, так как другого знамени, в котором бы заключалась вся его боевая честь, у него нет. Вот разница между требованиями во время боя со стороны пехоты и кавалерии и со стороны артиллерии. Кавказская артиллерия – с открытым лицом; и во всеуслышание должно сказать – вполне оправдала до дня покорения края то высокое значение, которое определено для нее военным искусством, и если кто-либо знает по памяти ее хоть одно пятнышко, которое бы, не скажу – затемняло, мешало ее славе,– пусть скажет и заявит. Много славных, честных боевых дней насчитывает она за собою, и много ее золотых подвигов кануло в вечность без шума, без следа, тем более потому, что кавказские артиллеристы никогда не фигурировали, никогда не рисовались, нигде и никогда не восхваляли себя. Все их подвиги, где они своею стойкостью, искусством и находчивостью спасали целые колонны, решали нередко исход битв, остались ведомы и памятны лишь тем из них, кто их разделял. Зачем далеко ходить за примерами! Обратимся к минувшей войне и вспомним Ивана Николаевича Броневского, у которого в решительную минуту (под Ингуром) при наступлении неприятеля ложится возле орудия вся прислуга, и он берет в руки пальник, наносит его… – вдруг пуля простреливает ему кисть руки – он перехватывает пальник в другую руку и дает картечный выстрел в упор неприятелю. Затем, где записан или занесен подвиг командира батареи Брискорна, который в сражении при Баш-Кадык-Ларе положительно решил исход битвы тем, что со своею батарейной батареей [450] сперва без всякого прикрытия, а потом уже под прикрытием саперов случайно здесь подвернувшихся с подполковником Кауфманом, влетел на гору, под которой проходил неприятель, и картечным огнем не только остановил его наступление, не только отбил от себя атаку башибузуков, но и вовсе расстроил неприятельскую колонну, лишив ее возможности продолжать движение. Все эти дела и подвиги переходят у артиллеристов из уст в уста, а сама история или какая-нибудь хроника много ли об них сказала? Войска всех остальных родов оружия как-то счастливее в этом случае: их больше, слух и говор об них шире и громче, на них везде и всегда обращалось в бою более внимания, состав их частей многозначительнее, и в самом этом составе всегда найдется кто-нибудь один, который передает бумаге или в печать заслуги своих товарищей. У артиллеристов это очень редко; они – исполнили свой долг и замолкли, тем и покончили. К главной заслуге кавказских артиллеристов прежнего боевого времени нужно отнести еще и то, что насколько же никогда не роптали и не жаловались на свою долю, которая в военное время, в особенности во время движений, была сравнительно хуже других. У остальных частей войск и стоянка всегда лучше и покосы лучше, артиллерии де по большей части доставался последний кусок, а иногда просто, так сказать, объедки. И сколько раз я это видел и в России, и на Кавказе! Не одни артиллерийские офицеры или командиры частей, вроде Броневского и Брискорна, ждут и не дождутся своей истории; не один только Бурцов, дождавшийся, наконец, попасть в хронику, заявили себя случаями, вызывающими на серьезные размышления: таких случаев было тысячи, и что было бы, если бы собрать их воедино? Какая славная бы вышла эпопея! [451] На уме у меня вертится один случай еще и такого рода: Когда взят был в малой Чечне аул Урус-Мартан, его тотчас обнесли рвом, валом и устроили там передовой пункт. Ни днем, ни ночью за укрепление нельзя было выставить носа без опасения получить пулю в лоб, потому что тут же, под рукою, были леса, где каждую минуту сторожили нас горцы. Не те горцы, которые уже более или менее выродились ко дню окончательного завоевания Кавказа, а те, которыми в свое время гордился Шамиль, которые так долго были одушевлены своими удачами сороковых годов. Вот однажды из Урус-Мартана отправилась в лес на рубку дров колонна в составе батальона куринцев и двух орудий легкой № 5-го батареи. Ничего себе рубка шла, как и обыкновенно, при перестрелке. Но эта перестрелка стала завязываться все сильнее и сильнее; пришлось употребить в дело орудия. На беду в одном из ящиков коренник был конь молодой, не совсем объезженный, и притом пугливый. По мере того, как учащались орудийные выстрелы, он все более и более артачился и, наконец, несмотря на все усилия ездового, рванулся и был таков. Вся тройка, конечно, подхватила и вынесла ящик в сторону, по дороге к Мартану и полуоборотом к лесу, сажень на сто от орудий. До леса оставалось сажень двадцать. В эту минуту из опушки выскакивают во весь карьер человек десять чеченцев и бросаются наперерез к ящику. Участь ящика, казалось, была решена. Но ездовой нашелся: лишь только он заметил первых, отделившихся от леса чеченцев, мгновенно, что было силы, повернул коренника в пол-оборота, по направлению к Мартану,– и только видно было одно: как плеть его описала в воздухе две параболы. Затем столб пыли скрыл от глаз колонны и тройку с ямщиком, и десятерых чеченцев. – Ну, конец ему! – мысленно проговорили артиллеристы. [452] Но дело вышло иначе. Ездовой на этот раз не щадил свою любимую и любезную тройку, и плеть его бороздила спины и крупы лошадей так усердно, что вся тройка буквально стлалась по земле; морды же чеченских лошадей почти лежали на задке ящика; – нельзя же, пожива ведь богатая. Наконец, впереди – Урус-Мартан. Там, с вала, сквозь пыль успели кое-как рассмотреть всю эту историю и, догадываясь, что ящик наш – потому что у чеченцев его быть не могло – отворили ворота. Ездовой как циркулем вымерял отношения ящика к мостику, перекинутому у ворот через ров, и как молния взлетел на этот мост – и был спасен, а вместе с тем спас и самый ящик. Чеченцы так увлеклись, что едва остановили своих лошадей в десяти шагах от моста, повернули их и рассеялись. Конечно, вослед им не упустили послать с вала гранату, но она не принесла им никакого вреда. Этот случай хорошо помнят старослужилые офицеры легкой № 5-го батареи, из которых один находится теперь в Тифлисе и командует видной артиллерийской частью. Но на этот раз довольно о кавказской артиллерии былого времени. Если я ей решился теперь посвятить три-четыре страницы, то только потому, что в прежней моей статье (См I и II т. «Кавк. Сб.». Авт.) не упустил сказать должное и доброе слово и о кавказских войсках иного рода оружия. К двадцатому марта рубка леса была окончена по всему протяжению Даргин-Дука и вплоть до вашин-дарийского оврага; просека была такая, что хоть целый полк иди развернутым фронтом. Осторожность командующего войсками не ограничивалась этими [453] работами: нужно было уничтожить срубленный лес, чтобы он не послужил неприятелю материалом для постройки завалов, аулов и т. п. И вот, с 21-го числа началось всесожжение павших под топором солдата великанов. Это был генеральный пожар, не унимавшийся день и ночь в течение целой недели; на всем этом пространстве снега и в помине уже не было, а с ним вместе истощилась и вода; с трудом добывали ее солдаты в близлежащих к пожарищу местах. Когда стремления и цели генерала Евдокимова по отношению к Даргин-Дуку были удовлетворены, он вытребовал из Дачу-Барзоя и из Воздвиженской артиллерийских и кавалерийских лошадей и возымел намерение – свое отступление с Даргин-Дука завершить разорение ближайших аулов, еще доселе не тронутых, по течению речки Вашин-Дара и реки Чанты-Аргуна. 29-го марта, вверив колонну из четырех батальонов пехоты и двух горных орудий командиру тенгинского полка полковнику Баженову, командующий войсками приказал ему разгромить и уничтожить расположенные по течению указанных выше рек аулы Шари-Хатой и Вашин-Дарой. Тут было последнее убежище местных жителей, и они вовсе не намерены были уступить его без боя. Едва только колонна подошла к первому из этих аулов, как ее встретил беглый ружейный огонь нескольких сот винтовок. Обстреляв наскоро аул картечью и видя, что горцы не покидают саклей, которые их все-таки защищали от выстрелов, полковник Баженов приказал ударить наступление, и так как местность была относительно открытая, то один из батальонов в сомкнутом строе, беглым шагом кинулся в аул. Горцы оставили сакли, но, и оставляя их, пользовались каждым прикрытием, чтобы нанести нам хоть какой-нибудь вред. Наконец, сила сломила солому – аул очищен и запылал со всех сторон. [454] Та же участь, спустя несколько часов, постигла и аула Вашин-Дарой. По разгромлении этих аулов, полковник Баженов более не вернулся на Даргин-Дук, а отвел свою колонну на пепелище Улус-Керты. До 29-го марта во всех делах и перестрелках на Даргин-Дуке у нас вообще было 2 убитых, 11 раненых рядовых и 1 раненый милиционер. 29-го же марта выбыло из строя: 1 раненый офицер, 3 убитых и 9 раненых нижних чинов,– потеря весьма значительная в течение одних суток и при взятии лишь двух аулов. Из нее усматривается, что горцы в этот дрались решительно. Их потеря, к сожалению, осталась для нас неизвестною, да и мало кто заботился о ней. Затем генерал Евдокимов начал постепенно спускать вниз и остальные войска. Мы предполагали, что в виду приближающейся Пасхи он нас распустит по домам, но он думал иначе. 31-го марта он отрядил три батальона пехоты, две сотни казаков и шесть орудий, под начальством полковника Рихтера, и отправил их прямо в малую Чечню, к р. Энгелику; сам же, между тем, взяв с собою четыре батальона, две сотни и два горных орудия, произвел рекогносцировку по течению Чанты-Аргуна. По пути встретились ему два аула – Чишки. Усмотрев наступление самого начальника отряда, жители этих аулов разбежались в леса, оставив свои жилища и часть имущества на жертву пламени. Оттуда генерал Евдокимов возвратился в Дачу-Барзой, который уже выглядел укреплением, обеспеченным необходимою обороною. По ту сторону Аргуна и оврага, который 16-го января был прегражден завалами, высился достраивавшийся тет-де-пон, а через овраг и через реку красовался мост. [455] Таким образом, в два месяца, т. е. с 23-го января (день заложения на месте Дачу-Барзоя нынешнего Аргунского укрепления) и до 1-го апреля аргунское дефиле, так сказать, европейский вид; ничего азиатского более не оставалось. Пока мы не знали, где Даргин-Дук, и что он такое – для нас вся местность по Шаро-Аргуну за десятки верст вперед была ничем иным, как неизвестным горным пространством, усеянным сверху донизу вековыми лесами. Но теперь, придя в Дачу-Барзой и оглянувшись назад, мы увидели, что это более не леса и не горы: обнаженный, в шесть тысяч футов высоты, великан смотрел на нас уже не гордо, но печально, а на вершину его вела широкая проезжая дорога. Леса посторонились от нее на расстояние весьма почтенное. Так засвидетельствовала себя русская мощь и сила; так заявили себя труд и работа русского солдата в течение времени, которое едва лишь достаточно для того, чтобы иной порядочной птице высидеть свои яйца. ________________________ V. Последствия взятия аргунского ущелья. Наступление генерала Евдокимова в малую Чечню. Изъявление покорности и принятие русского подданства девяноста шестью аулами. Сожжение этих аулов и переселение жителей на Сунжу. появление Шамиля. Противодействие его целям. Мнение о покойном графе Евдокимове. Диспозиция войск для охранения левого крыла от вторжения Шамиля. Кавалерийский бой при Ачхое и торжество драгун. Неудавшиеся намерения Шамиля. Зачатки благоденствия переселенцев. Николай Иванович Евдокимов вовсе не забыл о том, что наступает светлый праздник, и что не мешало бы дать Христову [456] народу возможность несколько поотдохнуть да провести эти дни как следует. Может быть, он даже и хотел это сделать, но необходимость ковать железо, пока оно горячо, заставила его предпочесть боевые движения всякому отдыху и всякому празднику. 1-го апреля, лишь только он спустился с Даргин-Дука, тотчас же двинулся в малую Чечню, взяв собою десять с половиною батальонов пехоты, 3 сотни казаков, 2 сотни милиции и 6 орудий. Во вновь возведенном на развалинах Дачу-Барзоя укреплении он оставил всего один батальон навагинского полка, под командою майора Черепанова, а на Чанты-Аргун выставил четыре с половиной батальона пехоты, одну сотню казаков и 4 горных орудия, под начальством полковника Шатилова. Главное назначение последней колонны состояло в разработке дорог, устройстве моста и в охранении нового укрепления от всяких покушений наиба Батока, который при угрожающем положении относительно его такой солидной колонны волей-неволей должен бы был сидеть на Чанты-Аргуне спокойно, не тревожа нас с этой стороны. Горячее железо, о котором мы выше сказали, были не что иное, как какое-то движение в малой Чечне, которое лазутчики хотя и объясняли в нашу пользу, но пока еще никаких доказательств тому не представили. Сердце же генерала Евдокимова чувствовало, что каково бы ни было это движение, но если он им сумеет вовремя воспользоваться в свою сторону и предупредить всякие поползновения Шамиля на жителей малой Чечни, то, естественно, в накладе не будет. Он знал, что аргунская экспедиция не может и не должна остаться без последствий. Выше было замечено, что взятие аргунского ущелья отрезывало всякие сношения и сообщения жителей малой Чечни с горцами, населяющими нагорную Чечню. Первые из них в этом убедились тотчас же и предвидели заранее свою участь. Благоразумие требовало или бежать к Шамилю, или сдаться; но так как перовое условие было положительно невозможно, потому что [457] нужно было пробираться чрез завоеванные нами земли, натыкаясь постоянно на наши укрепления в малой и большой Чечне, то приходилось избрать второе. В этом и состояло движение горцев, о котором вскользь, поверхностно получил первоначальные сведения командующий войсками. Понятно, что тут было не до светлого праздника. Не успел начальник отряда прибыть к Энгелику. как один за другим девяносто шесть аулов, с населением до 15-ти тысяч, предъявили ему свое желание принять наше подданство. В этом-то и состояли главнейшие последствия взятия аргунского ущелья: ни десятки лет и ни один период кавказской войны не приводили к таким блестящим результатам, к каким привели семьдесят пять дней аргунского похода. Тут не только владычество Шамиля было окончательно подорвано, но и поколебался с этой минуты весь северный Кавказ; участь его была предрешена. Все дело произошло следующим образом: Когда генерал Евдокимов явился 1-го апреля на Энгелик, он уже застал там колонну полковника Рихтера, прибывшую накануне. В тот же день, прежде всех других, явились к нему депутаты от гойтинского общества, соприкасающегося с Энгеликом и занимающего отсюда все пространство реки до Урус-Мартана. Выслушав их красноречивую и льстивую исповедь о том, что русские для них – чуть не первейшие благодетели, а Шамиль со всем своим причетом – дрянь, яман, и что они готовы хоть сию минуту пасть перед нами на колена, лишь бы только охранить и оградить их при переселении, куда указано будет, от шамилевых партий, могущих препятствовать их искренним и честным намерениям,– генерал Евдокимов сказал им два-три комплимента, подходящих к случаю, обещал оказать им всякое содействие и велел угостить «почтеннейших» на славу. Всех депутатов тотчас же спровадили в [458] милиционный лагерь, и началось ликование – благо, что пророк Магомет здесь не присутствовал. Накормленные по горло и полупьяные депутаты, в восторге от приема, разошлись в свои ближайшие аулы. Шамиль еще не знал о коварном намерении своих подданных, но до Батока слухи долетели как бы по телеграфу,– и не успели депутаты закончить свой раут, как уж он пробирался горами к вероломным изменникам, чтобы остановить и наказать их, и к полуночи сидел уже у гойтинцев почти на шее. Жители об этом немедля сообщили генералу Евдокимову, и он тотчас же, еще до рассвета, поставил на ноги шесть батальонов пехоты, четыре орудия, две сотни казаков и двинул их в лес, к верховьям Энгелика, навстречу Батока, зная очень хорошо, что это движение чрез аулы, изъявившие готовность покориться, не могло быть для него опасным. Батока, конечно, благоразумно посторонился, и наши войска, таким образом, прикрыли гойтинское общество, как диадема любую голову. И началось переселение кавказских «гуннов»: заскрипели по разным направлениям десятки арб, закудахтали куры, заблеяли бараны и овцы, завизжали дети. Целый день прибывали арбы в лагерь – и образовался новый отряд. Содом был невероятный. Батока в это время думал как-нибудь перехватить хоть один транспорт, но лишь только намеревался прорваться – везде натыкался то на артиллерию, то на пехоту, то на казаков. Усмотрев, что на этот раз должен покориться необходимости, он проклял гойтинцев со всеми их чадами и домочадцами и, ретировавшись подальше, на высоты гор, засел там со всеми своими воинами – и то лишь на всякий случай – в раздумье молчаливом. На следующий день примеру гойтинцев последовало и гехинское [459] общество. Повторилась та же история, которая едва окончилась в течение трех дней. Командующий войсками, конечно, не задерживал долго в лагере всех этих наших новых подданных и приказал, чтобы по прибытии каждого транспорта он был на другой день эскортируем на Сунжу, где переселенцам тотчас отводились места в виду станиц, а также и между станицами, расположенными по этой реке. Чуть только жители оставляли свои родные аулы, усердные солдатики тотчас зажигали их в двадцати местах, и едва наши «гунны» достигали лагеря – от их жилищ оставался только дым и пепел. Батока все это видел, но горю помочь не мог. Когда гойтинское и гехинское общества были снесены с лица земли и с географической карты, Николай Иванович, убежденный, что пример вообще заразителен, подвинулся 8-го апреля на Рошню. Тут уж места были большей частью поистине недоступные, в особенности между верховьями рр. Теньги и Гехи. Но это не помешало произвести диверсию подобную предыдущей: оставив малую часть войск в лагере, генерал двинул большую часть их них в горы и занял господствующие позиции. Снова потянулись в нашу сторону десятки и сотни арб со всем своим скарбом, и снова задымились и запылали аулы и хутора, считавшиеся еще накануне неприятельскими. Таким образом, до 15-го апреля включительно, командующий войсками блуждал со своим отрядом по всем окрестным трущобам и, сказать попросту, выкуривал оттуда население малой Чечни. Батока вознегодовал и отправился восвояси. Увидев, что тут делать более нечего, генерал Евдокимов, оставив одну колонну на распутье движения переселенцев, сам [460] с остальными войсками спустился на плоскость и 16-го апреля расположился на Валерике. Потеря наша при перестрелках, происходивших во время переселения горцев с шатоевским наибом, заключалась в двух убитых и девяти раненых нижних чинах. При этих всех обстоятельствах и в большую Чечню стали закрадываться преступные, по мнению Шамиля, идеи. Было над чем бедному имаму поломать свою седую голову. Убедившись теперь окончательно, что его детище – Кази-Магома – никуда не годен и ни на что не способен, он отозвал его с театра военных действий в Дарго-Ведено под крыло трех маменек, а сам явился в большой Чечне, предваряя, проповедую, угрожая. Жители этой плоскости и на этот раз его послушались: стеклись под его знамя в числе двух тысяч человек и расположились в лесах между крепостью Воздвиженской и укреплением Шали. Узнав об этом, и генерал Евдокимов передвинулся опять на Аргун, оставив на Гехе часть своего отряда для того, чтобы никто не обеспокоил движения переселенцев. Цель Шамиля была – не только угрожать нам своею особою и своими скопищами, не только стараться возвратить переселенцев в нагорные места малой Чечни, но и достойно наказать их за вероломство и измену. Но генерал Евдокимов зорко следил за всеми его действиями и, забыв о всяком отдохновении, оставляя без внимания все тяжелое положение в полном смысле слова оборванного и истрепавшегося отряда, расположил войска по обеим сторонам Аргуна таким образом, что какое бы движение Шамиль не предпринял – оно делалось ему тотчас известным и тотчас же было предупреждаемо. Тут уж была не война, но игра – и почти что игра на уловки, где одолеть и осилить должен был тот, у кого больше ума, предусмотрительности и осторожности. А последнего качества, в особенности, генералу Евдокимову не занимать стать. [461] О покойном графе солдаты говорили, что это – генерал «не задорный, но кремень». В этих двух выражениях действительно заключалось все, что можно сказать о главных качествах и особенностях Николая Ивановича. Он употреблял все ухищрения, чтобы обойти драку: отвлекал неприятеля, обманывал его ложными диверсиями, надувал распространяемыми им самим ложными же слухами,– словом, вводил в дело те уловки, которые иной так называемый бонтонный генерал всегда бы признал несколько унижающими его генеральское достоинство. Покойный же Евдокимов не считал унижениями и отвергал личные достоинства там, где дело шло, во-первых, о пользе государства; во-вторых, о спасении жизни десятков и сотен людей и, в-третьих, где того и другого, в войне с народом исключительным, нельзя достигнуть иначе, как жертвуя нередко не только генеральской бонтонностью, но даже, пожалуй, и личным достоинством. Оттого-то при многих недостатках свойственных человеку, не воспользовавшемуся высшими идеями века, заслуги Евдокимова, как воина, как руководителя битв, были достойно оценены и вполне достойно награждены. При своей военной сноровке, которая далась ему на Кавказе вследствие долгой и личной опытности и менее всего вследствие какого-либо подражания, потому что Евдокимов был сам представителем и родоначальником особой школы – он действительно был генерал не задорный: бывало, сколько можно и кого можно – Шамиля или его наиба – надует и двигается потихоньку вперед, принимая бой лишь там, где его избежать невозможно, где уж «некуда податься», по кавказскому выражению. Сразился – и сел на этом месте, потому что оно ему было нужно; но, раз усевшись, утверждался уже так прочно, что четыре Шамиля с двадцатью четырьмя Кази-Магомами не сдвинули бы его одной ноги с занятой позиции. [462] Так он себе и подвигался все вперед и вперед. Еще одно важное качество покойного генерала заключалось в том, что он одного шага не делал без цели. Так у него было всегда и в житейском быту. Вообще практичность сквозила везде и во всем. Оттого-то и аргунскоео ущелье взято, оттого-то и северный Кавказ покорен. Итак, генерал Евдокимов играл с Шамилем на уловки или, еще вернее, в кошки-мышки – уподобление вполне безупречное. По мере того, как имам хотел прорваться в одном пункте, Николай Иванович тотчас опускал цепь и загораживал ему дорогу; по мере того, как Шамиль сторонился от какой-нибудь, по его мнению, западни – генерал поднимал цепь, приглашая его в круг. Наконец, когда он увидел, что «почтеннейший» возымел намерение попросту прорвать эту цепь там, где ему нужнее и удобнее, командующий войсками тотчас принял меры, загородив ему все выходы в этот круг. Для чего расположил войска следующим образом: 1) два батальона, одну роту стрелков, два дивизиона драгун, две сотни казаков и шесть орудий, под командою полковника Алтухова, близ ст. Ассинской – чтобы преградить неприятелю доступ частью в малую Чечню и вообще на сунженскую линию; 2) три батальона, одну роту стрелков и четыре орудия, под командой полковника Кауфмана, на высоте горы Сейвидук, на границе галашевского общества – чтобы охранить Владикавказ и частью военно-грузинскую дорогу; 3) семь сотен казаков, одну сотню милиции и четыре конных орудия, под командою полковника Шостака, на Камбилеевке – чтобы преградить горцам доступ в Осетию и а Назрановский округ; 4) один батальон и два горных орудия, под командою полковника [463] Баженова, в Тарской долине – для освежения просеки к Владикавказу и частью для охранения его; 5) два батальона, четыре сотни казаков и шесть орудий, под командою подполковника Беллика, в Урус-Мартане – ауле хотя и мирном, но разбойничьем и неблагонадежном, способном прежде всех других поддаться влиянию Шамиля. Помня этот аул хорошо, я не ошибусь, должно быть, считая в нем не менее 400-500 дымов. На плоскости малой Чечни он составлял более или менее серединный пункт столько же по отношению ко вновь водворенным в то время на Сунже аулам, сколько и по отношению к другим покорным нам аулам на плоскости малой Чечни. Таким образом имаму были заперты все главные горные выходы, хотя, конечно, некоторые лазейки все-таки оставались. И вот, по одной из этих лазеек он решился выдвинуться на плоскость между рр. Ачхоем м Нетхоем, овладеть ачхоевским аулом и оттуда, взяв в свои руки общества галашевское и галгаевское, действовать на малую Чечню. План очень хороший, но, к сожалению имама, он ему не удался, потому что полковник Алтухов, предугадывая при помощи лазутчиков его намерения, 8-го июня перешел от ст. Ассинской на р. Нетхой, чтобы ближе следить за его движениями и защитить покорные нам аулы. Должно полагать, что Шамиль не знал об этом движении полковника Алтухова, так как не останавливался в своем намерении, и на следующий же день вышел со своим громадным скопищем, тысячи в три человек, из лесных трущоб и потянулся у подножия черных гор по предвзятому направлению. Полковник Алтухов, оставив при себе пехоту, четыре орудия и две сотни казаков, последовал быстро по пятам Шамиля, держась в стороне настолько, чтобы скрыть свое движение, а полковнику Никорице поручил с двумя дивизионами драгун и двумя конными орудиями, опять-таки стороною, [464] обогнать Шамиля и встретить его, где будет удобнее. Этот день был днем праздника и торжества драгун, так как им пришлось выйти полными победителями из такого кавалерийского дела, из такого неравного и опасного боя, каких немного было на Кавказе. Драгуны и артиллерия поскакали на рысях. Приближаясь, сообразно местности, постепенно к подножию гор, полковник Никорица поравнялся с Ачхоем и тут лицом к лицу встретился с массой горцев, численность которых даже не предугадывал. Пока драгуны стянулись и выстроились в колонны, он успел сделать по неприятелю несколько картечных выстрелов. Но это его не поколебало, во-первых, потому, что с ним был уже не Кази-Магома, а во-вторых, потому что Шамиль вполне рассчитывал раздавить драгун. Не ожидая, пока свершатся его расчеты, полковник Никорица бросился в атаку и врезался, так сказать, в самое сердце неприятельского отряда. Горцы стойко выдержали этот удар и как железным кольцом охватили драгун со всех сторон. Кавалерия наша была буквально поглощена неприятельским скопищем. Боевые клики прекратились, выстрелов более не было, и только со всех сторон раздавался стук и звон сабель. Было два момента, когда драгуны подались назад, потому что масса напирала, но, мгновенно оправляясь, они в свою очередь снова ломали неприятельские ряды, прорывали передние из них и углублялись в самую середину шамилевского отряда. Тут они вырвали у горцев два значка, которые, между прочим, остались трофеями их победы. Рукопашный бой длился далеко более получаса. И хотя неприятель был видимо расстроен, но до окончательной победы было еще далеко, тем более что при значительном превосходстве горцев у них еще была часть сил вполне свежих, почти не [465] тронутых, тогда как руки драгун заметно уставали и силам их была же, наконец, граница. Но в эту минуту показался полковник Алтухов с пехотой и четырьмя полевыми орудиями. Еще издали с громким «ура!» пехота бегом пустилась не неприятеля. Последний стал пятиться к лесу, скрываясь в опушке. Тогда драгуны уступили честь и место своим собратам: стрелки тотчас рассыпались вправо и влево, орудия заняли фланги, а роты бросились вперед, к опушке. Горцы встретили их градом выстрелов, но это не помогло: пехота, не стесняясь, тысячью руль прорвала опушку и села не шее у неприятеля; артиллерия громила, где могла. Через пять минут дело было кончено: горцы в беспорядке бежали за Нетхой и скрылись в трущобах черных гор. Выстрелы стихли; на поле битвы валялось до пятидесяти неприятельских трупов; число раненых и мертвых тел, унесенных с поля, превышало это количество, как оказалось впоследствии, почти вдовое. Солдаты, опершись на ружья, вытирали ладонями крупный пот, катившийся с их лица. Драгуны, спешившись, оправляли лошадей и сбрую. Издали, вне выстрела, некоторые жители ближайших аулов смотрели на эту картину удивленными глазами: так все это совершилось быстро и неожиданно. В этом молодецком деле у нас ранено два офицера и двадцать восемь нижних чинов; убито на месте трое рядовых. Уже вечерело. Драгуны бережно приняли своих убитых и раненых товарищей и отступили пока к аулу. Казалось бы, что после такого урока Шамилю следовало уняться. Но старик был упрям, и притом он хорошо знал характер горцев, во имя которого следовало действовать немедля – под влиянием ли победы или неудачи. Считая себя, как добрый римлянин, «разбитым, но не побежденным», он на следующий день вторгся в галашевское общество и неожиданно занял [466] Мужич и Алкун – два аула, готовые всегда, подобно Урус-Мартану, принять его прежде других. К чести старого воина нужно сознаться, что он на этот раз предупредил и обманул генерала Евдокимова, который никоим образом не мог ожидать от него такого решительного шага. Но зато на этом и кончилась удача имама, потому что была приостановлена столько же своевременною распорядительностью командующего войсками, сколько и вообще не благоприятствовавшими старику обстоятельствами. Лишь только Николай Иванович узнал о новой дерзости своего противника, как тотчас приказал полковнику Алтухову соединиться с отрядом полковника Кауфмана, а новую колонну, под командою полковника Черткова, послал занять станицу Нестеровскую, усилив эти войска возможно большим числом милиции и двумя сотнями горского казачьего полка. В два дня все распоряжения были приведены в исполнение, и войска, стоя на назначенных им местах, ожидали случая дать новый отпор и урок неприязненным скопищам. Шамиль знал обо всех этих движениях, но, не попытав счастья, не решился оставить занятые им аулы. А чтобы попытать это счастье, он положился на наиба Батока, которому вверил большую часть своих скопищ с придачей, в помощь, родного сына. Батока двинулся к аки-юртовскому ущелью и засел в лесах у аула Наглиева. Всю ночь он провел в лесу, производя разведки и рекогносцировки. К утру он убедился, что всякое стремление прорваться на плоскость или к Сунже, или вообще состязаться с нашими войсками, было бы не только для него бесполезно, но даже гибельно. Предпочитая не ронять своих заслуг в глазах Шамиля наивернейшим поражением, наиб возвратился к нему с понурой головой, не выпустив ни одного заряда. [467] Шамиль же, сидя в Алкуне, не оставался тем временем праздным: он выбрал из среды мюридов десятка два наиболее дельных, преданных и благонадежных и отправил их в разные места Осетии – склонить на свою сторону население всякими мерами, увещаниями и обещаниями. Мюриды действовали добросовестно, но осетины не видели никакой выгоды входить в сношения с Шамилем, и поэтому все усилия миссионеров остались без всякого успеха. Они возвратились к имаму с тем же, с чем возвратился и Батока. Шамиль еще раз убедился, что звезда его меркнет; он распустил свои скопища по домам, и сам в сопровождении детища и небольшой свиты ретировался восвояси. Насколько все эти обстоятельства подготовляли падение Шамиля в его собственной среде, настолько же они притягивали к нам взоры и желания непокорного населения. С отступлением имама вся малая Чечня вздохнула свободно, в особенности переселенцы, которые пуще всего боялись кары своего бывшего владыки. Новые аулы быстро начали отстраиваться и укрепляться. Поля засеялись, и затем, скоро обильные всходы дали почувствовать нашим новым подданным, что под владычеством и покровительством русских живется и лучше, и уютнее, и безбеднее. Следовало ожидать – хотя и под большим сомнением – что бывшие разбойники и авантюристы станут со временем похожими на людей. [468] ________________________ VI. Соображения и маневры генерала Евдокимова. Начало летней экспедиции. Движение внутрь гор. Бой при урочище Яраш-Марды. Отважная переправа через Аргун под пулями неприятельских винтовок и взятие аула Соси-Ирзау. Рубка леса и открытие просеки пока без надобности, но с намерением. Незапамятный бой при взятии мескендукских высот. Крепость Воздвиженская построена чрезвычайно выгодно. До покорения северного Кавказа она представляла собою наилучший базис для действий отряда почти во все стороны большой и малой Чечни и в то же время служила опорным пунктом всех наших движений, так что в случае надобности к этому месту всегда удобно было относиться за удовлетворением всяких требований действующего отряда. Когда генерал Евдокимов вполне убедился, что Шамиль отказался от всяких замыслов на покорное нам население Осетии и малой Чечни, он незаметно стал стягивать отдельные колонны в крепость Воздвиженскую, чтобы приступить к новым действиям, без которых взятие аргунского ущелья не имело бы полного смысла, законченной идеи, и именно: врезаться в сердце гор и там утвердиться. При этом выяснилась и цель завоевания – ружьем и топором – высот Даргин-Дука: эта гора, открывавшая нам доступ и служившая прямою дорогою к жилищу Шамиля, должна была служить пунктом, отвлекающим от нас силы имама, а следовательно, и привлекающим его исключительное внимание. Опасаясь за это проход, Шамиль, естественно, должен был сберегать его целою массою своих воинов и в то же время облегчить нам движение к покорению низменностей [469] между верховьями Терека и Аргуна, т. е. к осуществлению заветной мечты командующего войсками. Генерал Евдокимов, идя к ней настойчиво и желая показать Шамилю, что завоевание Даргин-Дука сделано им собственно для того, чтобы открыть себе путь в его штаб-квартиру, отозвал часть войск из разрозненных колонн и вверил их начальнику штаба левого крыла – полковнику Зотову. Под команду Зотова на этот раз выступили: 2-й батальон навагинского полка; 2-й, 40й и 5-й батальоны куринского полка; 1-й и 2-й батальоны белостокского полка; рота 2-го кавказского саперного батальона; две стрелковые роты линейных №№ 9-го и 10-го батальонов, 4-е горных орудия легкой № 5-го батареи 20-й артиллерийской бригады и сотня милиции. Но командующий войсками именно только показать желал неприятелю, что он особенно дорожить дорогою через Даргин-Дука, которую для этого и разработал. В сущности же, во-первых, он ее подготовил столько же на случай встречных движений с той стороны снегового хребта, сколько и для обеспечения себя на тот раз, если бы отсюда действовал сам неприятель; во-вторых, он занял эту гору и привел е в порядок или, лучше сказать, произвел на ней беспорядок для того, чтобы быть совершенно покойным с этой стороны во время своих движений и действий вверх по течению Чанты-Аргуна. Но, все же, желая дать понять Шамилю, что заветный для него Даргин-Дук так же дорого и для нас, генерал Евдокимов приказал полковнику Зотову произвести ложные диверсии по направлению к горе и ознакомить имама с нашими силами, в которых он должен был, по мнению генерала, видеть отряд независимый от колонн, расположенных в разных пунктах малой Чечни, так как, что и выше было замечено, эти колонны были отозваны под начальство Зотова совершенно неведомым и незаметным для Шамиля способом. Полковник Зотов, следуя [470] указаниям генерала, предпринял к Даргин-Дуку, 28-го и 29-го июня, обширные рекогносцировки. Шамиль, предполагая, что все наши действия пойдут в эту сторону, быстро стал устаивать здесь завалы так, что они возникали часами, и сосредоточил на границе чабурловского общества партию – тысяч до трех человек, под начальством наибов Лабазана и Дубы. Этого только и нужно было командующему войсками; он знал, что имам, раз устроив здесь свою оборонительную линию, не бросит ее легко, а тем временем нам возможно будет свернуть из Дачу-Барзоя вправо, вверх по Чанты-Аргуну, и отвоевать у неприятеля лесистый, непрерывный горный кряж, огибающий кольцеобразно долины между истоками Терека и Аргуна. Условия войны и цели покорения края не допускали возможности о том, чтобы оставить эти долины в стороне. Они были столько же кормилицами многолюдного населения, еще не видевшего нас в этих местах, сколько и представляли для нас опасность с тыла, если бы мы продолжали наше движение исключительно по направлению Даргин-Дука. Словом, занятие Даргин-Дука служило для нас столько же пособием к завоеванию местности между верховьями указанных двух рек, сколько самая эта местность, будучи однажды отнята у неприятеля, должна была служить преддверием и обеспечением окончательного покорения нагорной Чечни – главного приюта Шамиля. Сам по себе и не в связи с этой местностью Даргин-Дук был только относительно важен, а здесь, при этом условии, он представлялся абсолютно важным. Когда Николай Иванович убедился, что ложными диверсиями полковника Хотова он еще раз надул своего противника и что возвращение скопищ Шамиля на плоскость малой Чечни представляется почти немыслимым, он приказал стягиваться оттуда к крепости Воздвиженской и остальным колоннам. Таким образом, к 30-му июня постепенно подошли к назначенному пункту: 4-й батальон и 2-я стрелковая рота тенгинского полка; 1-й и 5-й [471] батальоны навагинского полка; 1-й батальон виленского полка; три роты 20-го стрелкового батальона; горные взводы батарей 20-й артиллерийской бригады: батарейной, легкой № 4-го и горной; сотня моздокского, сотня 2-го сунженского и две сотни кизлярского казачьих полков. Независимо от этих войск в Воздвиженской были подготовлены две мортиры и еще две сотни кавалерии. От Дачу-Барзоя, по направлению, которое имел в виду предпринять командующий войсками, тянется долина или, лучше сказать, ложбина вверх по Чанты-Аргуну и замыкается аулом Соси-Ирзау. Все это пространство покрыто густым лесом. У Соси-Ирзау, вверх по реке, начинается теснина, в которой бьется и клокочет Чанты-Аргун, и две дороги: одна – по ущелью, другая – с левого берега реки прямо на лесистую гору и потом – через нее на другую ее сторону. Конечно, что движение по ущелью было весьма опасное, поэтому начальник отряда предпочел лучше перевалиться через гору. Генерал Евдокимов прибыл в Дачу-Барзой ровно в полночь, с 30-го июня на 1-е июля и тотчас приказал готовиться к выступлению. Командование всею артиллерией отряда было вверено подполковнику Тверитинову. Из состава артиллерии во вновь возведенном на стогнах Дачу-Барзоя Аргунском укреплении остались до времени: взвод легких орудий батарейной № 4-го батареи, 20-й артиллерийской бригады, под командою поручика Мамацаева; взвод орудий легкой № 7-го батареи, 18-й артиллерийской бригады, под командою поручика Попова, и взвод полупудовых мортир, под командою резервной батарейной батареи 20-й артиллерийской бригады подпоручика Белецкого. Авангардною колонною, в составе 4-го и 5-го батальонов куринского полка и взвода горных орудий легкой № 5-го батареи [472] 20-й артиллерийской бригады, под командою штабс-капитана Кнорринга, начальствовал полковник Зотов. В хвосте этой колонны и в некотором расстоянии от нее, вне выстрелов, шел 2-й батальон куринского полка. Колонна эта находилась по сию сторону укрепления Аргунского и выступила с места в два часа ночи; орудия следовали между батальонами (В описании здесь всех действий отряда с 1-го июля я исключительно руководился моими записками, сохранившимися у меня с 1858 года и составленными в то время, день за днем, на боевом поле; они напечатаны нигде не были. Кроме того, с 6-го июля, после взятия мескендукских высот, я имел возможность внести в эти записки все подробности действий отряда и все распоряжения по войскам из официальных источников, т. е. почти из палатки генерала Евдокимова, так как заступал место адъютанта начальника артиллерии действующих войск и по обязанности своей не должен был упускать никаких распоряжений. Авт.). Одновременно с этою колонною снялся с позиции, у входа в аргунское ущелье, эшелон ее, в составе одного батальона виленского полка, двух батальонов белостокского полка и взвода горных орудий легкой № 5-го батареи поручика Кулешова, под командою белостокского полка полковника Давыдова. Эшелон этот последовал за авангардной колонною. В то же время из крепости Воздвиженской выступили еще два эшелона: первый, под командою полковника Баженова, в составе двух рот 20-го стрелкового батальона, пяти рот тенгинского полка (части эти составляли эшелон полковника Баженова только до 4-го июля) взвода горных орудий легкой № 6-го батареи, под командою прапорщика Щурского, и взвода орудий горной № 4-го батареи 20-й артиллерийской бригады, под командою прапорщика [473] Алексеева (Нельзя умолчать об одном странном обстоятельстве, с которым тесно связаны воспоминания о некоторых артиллерийских офицерах, действовавших в 1858-м году в чеченском отряде. Трое из них через непродолжительное время пали жертвами печально сложившихся для них условий жизни: подполковник Тверитинов застрелился, поручик Кулешов также застрелился, а Щурского застрелила чужая рука в одном знакомом доме. Авт.); второй, под начальством командира навагинского полка полковника фон Кауфмана, в составе 1-го и 5-го батальонов навагинского полка, двух рот кавказского линейного № 10-го батальона и взвода горных орудий батарейной № 4-го батареи 20-й артиллерийской бригады, под командою прапорщика Разуваева. Колонна полковника Зотова, перейдя по мосту на правый берег Чанты-Аргуна и миновав Аргунское укрепление, к рассвету подошла к глубокому оврагу, по ту сторону которого находилось урочище Яраш-Марды. Накануне, перед наступлением ночи, в этих местах шел сильный дождь и до того размыл все тропы, что артиллерии не предстояло следовать иначе, как на спусках и лямках – и то при помощи рабочих от пехоты. Низойдя в эту балку, нужно было подниматься на крутую гору, по которой вились две тропы, глинистые и скользкие, представлявшие новое невероятное затруднение для подъема артиллерии. Лишь только колонна начала спускаться в овраг к Аргуну – ее встретили выстрелы. Тогда полковник Зотов приказал майору Эрнроту с тремя ротами куринцев идти по левой тропе и занять высоту, которая бы могла прикрыть движение колонны, а направо послал еще две роты, которые должны были занять другую высоту правого берега реки. Едва только майор Эрнрот занял указанную ему позицию, а полковник Зотов двинулся вниз, с обрыва правого [474] реки начался беглый неприятельский огонь. Три роты куринцев отвечали ему с занятой ими высоты и в десять минут заставили замолчать горцев, сбив их с позиции. Но когда в этом месте неприятель присмирел, а колонна спустилась на дно оврага, с противоположного левого берега реки последовали залпы за залпами. На этот раз они встречены были метким огнем наших двух рот, занимавших правый берег реки, и пока эти роты выдерживали обращенные ими на себя выстрелы неприятеля, колонна миновала овраг и стянулась на поляне, находившейся вслед за ним у подошвы горы Бин-Дука. Неприятель ожидал нашего движения по левому берегу реки и нагромоздил на нем последовательно и параллельно друг другу до двадцати завалов, но теперь все эти завалы остались у нас позади. Чтобы окончательно парализовать их значение, предстояло занять левый берег Чанты-Аргуна. Это составляло задачу весьма трудную и опасную, потому что моста здесь никакого не было с одного берега на другой, а через реку были перекинуты только два бревна, составлявшие собою кладки для отважных пешеходов. Внизу под ними кипела и билась в теснине бешеная река, так что заглушала собою всякий говор. Но, несмотря на это затруднение, куринцы не остановились, когда им приказано было перебираться на левый берег, как умеют и как знают. Один по одному, под градом неприятельских выстрелов четвертый батальон куринцев во главе со своим командиром, полковником Барабашом – ветераном незапамятного времени – стал перебегать на ту сторону реки и затем карабкаться на гору, в лицо неприятелю. Это была картина замечательная и дух захватывавшая даже у постороннего зрителя: два бревна, почти танцующие под вереницей солдат; внизу кипучая река, готовая ежеминутно поглотить этих смельчаков; отважные, но молчаливые и сосредоточенные, со сжатыми губами физиономии испачканных, загрязненных и оборванных воинов, балансирующих над пропастью; [475] навстречу им, почти в упор, ними неприятельских пуль,– что могло быть торжественнее и вместе с тем ужаснее этого момента, при котором, к несчастью, не присутствовал ни один из известных художников, способных во всей истине и правдивости передать его на полотно? Смотря на этих бесстрашных кавказских рыцарей, искавших под собою точки опоры, невольно приходилось закрывать глаза, чтобы не быть свидетелем какой-нибудь катастрофы. Оступись хоть один из них – и задний его товарищ, рассчитывавший свои шаги только по пятам переднего, исчез бы в пучине, наверное увлекая за собою десяток последующих героев. И если бы, не дай Бог, это случилось, то любопытно знать: остановились ли бы перед раскрытою пастью реки остальные воины? Едва ли. Четвертое июля показало, что эти герои не умеют останавливаться даже м перед большей невозможностью. Левый берег был быстро занят, неприятель сбит оттуда, и куринцы, не задерживаясь ни минуты над обрывом, с криком «ура!» кинулись в аул Соси-Ирзау, находившийся тут же, выбили оттуда горцев и, счастливые исполнением своего долга, наконец, остановились, вытирая почти кровавый пот с лица и пену, накипевшую на губах от сильной борьбы чувств и утомления. Соображая этот замечательный подвиг славного четвертого куринского батальона, каждый человек, не чуждый предрассудков и поверий, сказал бы, положа руку на сердце, что эти воины продали свою душу черту. Потеря наша в этот день состояла в легко раненом майоре Эрнроте, двух убитых и десяти раненых нижних чинах и в пяти убитых лошадях. Артиллерии действовать не приходилось столько же потому, что местность не дозволяла, сколько и потому, что надобности в ней на этот раз не явилось. Вслед за куринцами к Бин-Дуку прибыли и остальные эшелоны. [476] На Бин-Дуке взводы штабс-капитана Кнорринга и поручика Кулешова соединились и вступили под начальство командира дивизиона, капитана Парчевского (ныне генерал-майор). Генерал Евдокимов настиг авангардную колонну в то время, когда торжество ее был полное, и она уже спокойно отдыхала. Тотчас он распорядился укрепить занятый нами аул завалами, оставил в нем победителей и приказал немедленно приступить к постройке моста там, где лежали бревна. В двое суток мост вырос как из земли, и начались сообщения оторванного батальона с главными силами, от которых в пособие ему был послан один батальон белостокского полка. В течение этого же времени работали над рубкою и расчисткою окружающего леса, который валился снопами. Эта рубка вовсе не имела в виду упрочить за нами занятую позицию, которая, в сущности, была нам не нужна, потому что составляла на этот раз нашу проходную – и притом в иную сторону, как увидим ниже – дорогу. Она имела целью обмануть неприятеля относительно нашего настоящего направления. Лес, который мы рубили, тянулся по ущелью и вверх по течению реки, куда мы в этот раз и идти были не намерены. Но так как горцы, зная хорошо окружающую местность, находили, что мы не можем пойти иначе, как по ущелью нижней дорогой, то они, укрепляя завалами тропу по берегу реки, зорко стерегли нас на этом пути. Не желая их не только разочаровывать в ожиданиях, но, имея в виду сколь возможно более усилить их заблуждение, генерал Евдокимов приказал открыть просеку вверх по ущелью. Когда неприятель, вследствие этого, окончательно убедился, что мы должны будем избрать для нашего дальнейшего наступления это, а не иное направление, он со своей стороны принялся навстречу нам загромождать лес завалами так усердно, что гул и грохот от падения деревьев под его топорами ясно был нами слышен издали. Сближаясь таким образом с неприятелем помимо всякой нужды, [477] войска работали второго июля при перестрелке, возобновлявшейся несколько раз. Потеря наша в этот день состояла в раненом офицере навагинского полка, прапорщике Ростомове, в одном убитом и одном раненом нижнем чине. 3-го июля хотя слабая перестрелка прирубке леса вновь повторилась, но без вреда для нас. Затем, когда колонна отступила в лагерь, горцы перед закатом солнца подобрались поближе к лагерю полковника Зотова и из опушки леса открыли по правому фасу лагеря довольно сильный ружейный огонь. Против них выдвинуты были два орудия поручика Кулешова. По мере того, как неприятель перебегал с места на место, чтобы избегнуть наших выстрелов, поручик Кулешов весьма удачно настигал и предупреждал его на всех пунктах, заставив в полчаса прекратить пальбу. Было выпущено из орудий тринадцать обыкновенных гранат: три – с дистанции 160 сажень, под углом в 13,5 линий по прицелу; три – с дистанции в 200 сажень, под углом в 17,5 линий; две – с дистанции 230 сажень, под углом в 21 линию, и пять – с дистанции в 300 сажень, под углом в 30 линий по прицелу. На этой местности против нас действовал Батока с другим наибом Амзатом. В распоряжении их было лишь несколько сотен горцев, так как Шамиль в этом ущелье с одной стороны полагался на защиту и содействие самой природы, а с другой – не решался до четвертого июля спустить главные скопища, под предводительством Дубы и Лабазана, с высот Даргин-Дука, все еще уверенный, что генерал Евдокимов хитрит, отводит ему глаза ложными диверсиями и ни в каком случае не оставит горы, ведущей в его владения, над которой трудился – не даром же – целый месяц. Но имам и на этот раз не угадал намерений нашего полководца. Последний, успокоившись тем, что окружавшие нас партии были невелики, решил не терять времени и скорее пробиться [478] вперед, к верховьям Чанты-Аргуна. Предпочтительно пред нижнею дорогою, о которой уже сказано, он избрал направление вперед прямо от аула Соси-Ирзау по левому берегу реки. Тут вовсе не было никакой дороги – сплошная гряда гор, с верху до низу покрытых, хотя не безусловно, густым, но зато вековым лесом – и больше ничего. От Соси-Ирзау непосредственно следует первая крутая гора, поднимаясь полувертикально семью уступами; она вся вздулась к верху, оставляя по бокам крутые овраги и в некоторых местах занимая в ширину не более двадцати сажень. От вершины ее начинается крутой спуск – отлогостью до 35? и длиною до полутора версты; спуск оканчивается глубоким оврагом, за которым начиналась вторая, менее крутая гора, приводившая на пространную, относительно возвышенную варадинскую плоскость, на которой расположены аулы: сперва малый, а потом большой Варанды. Местность, по которой предстояло нам идти, была в высшей степени опасная, что и сказалось на деле: здесь каждое дерево угрожало нам несколькими пулями и притом сверху вниз. Но утешение состояло лишь в том, что нас не забросают здесь камнями, как в то время, если бы пошли по нижней дороге. Кроме того, здесь не было искусственно устроенных завалов, которые внизу были нагромождены поперек дороги через каждые пятьдесят сажень. Наконец, как ни узка была здесь местность, но она все-таки позволяла идти кое-где между деревьями в ротной колонне, тогда как внизу приходилось наступать по тропе почти в одиночку, а следовательно, отдавать неприятелю с заранее обдуманной мыслью жертву за жертвой и, пожалуй, таким образом и целую колонну. До выступления из Соси-Ирзау на Мескен-Дук никто не знал тех трудностей и той опасности, которые придется осилить на этой горе; никто не знал этих ее террас или площадок, [479] а следовательно, и никто не предугадывал, что идет, быть может, на верную смерть. Нет худа без добра, потому что самое тягостное нравственное положение человека является именно тогда, когда день и час смерти ему известен заранее. Неизвестность была причиною того, что солдаты во все время своего наступления на эти адские высоты сохранили мужество и бодрость духа. Полагать должно, что и сам командующий войсками знал эту местность кое-как, лишь со слов горцев. Но так или иначе, а идти нужно было. Наступной отряд был разделен на две колонны. Первою командовал полковник Зотов. Она состояла из 2-го, 4-го и 5-го батальонов куринского полка, 3-го батальона виленского полка, 1-го и 2-го батальонов белостокского полка, роты сапер 2-го кавказкого батальона, дивизиона горных орудий легкой № 5-го батареи 20-й артиллерийской бригады, под командою напитана Парчевского, и сотни милиции. Второю колонною командовал Баженов, а арьергардом ее – полковник фон-Кауфман. Под начальством их были следующие войска (с 4-го по 8-е июля): четыре роты четвертого батальона тенгинского полка и одна стрелковая рота того же полка; 1-й и 5-й батальоны навагинского полка, 1-й батальон виленского полка, три роты 20-го стрелкового батальона, четыре сотни казаков и сотня милиции. В колонне полковника Баженова, между первою и второю ротами 2-го стрелкового батальона, находился взвод горных орудий легкой № 6-го батареи; в арьергарде полковника Кауфмана – взвод горных орудий батарейной № 4-го батальона – взвод орудий горной № 4-го батареи 20-й артиллерийской бригады. В Соси-Ирзау приказано было остаться – для связи отряда с Аргунским укреплением и для обеспечения нас в тылу – второму батальону навагинского полка, двум стрелковым ротам №№ 9-го и 10-го линейных батальонов и взводу орудий – под общим командованием [480] командира батальона навагинского полка, полковника Наумова. Что нас ожидало впереди, в какие трущобы мы вновь попадем, сколько времени придется быть отрезанными от Аргунского укрепления,– все это были задачи, разрешить которые никто не решался, да и не мог бы. В виду полной неизвестности предстоявшего нам положения, было отдано приказание: взять с собою вьюки с провиантом. Как не стесняли эти вьюки всех и каждого во всех случаях серьезных и опасных движений, но приказание, однако, было благоразумное, потому что при надобности идти назад за провиантом и вновь возвращаться на свое место было бы отчаянным и крайним неблагоразумием. Сумерки быстро спустились на землю, и ночь окутала собою мескендукские высоты. Приказание о выступлении было уже отдано, и в лагере царила торжественная тишина, как будто сердце предчувствовало трудный, тяжелый день. Костры, у которых так недавно готовилась каша, были потушены и разметаны; началась втихомолку уборка палаток. Через час колонна полковника Зотова уже стояла под ружьем, а затем еще десять минут двинулась на мост, только что оконченный, и перешла Аргун у Соси-Ирзау. Неприятель не оставлял нас своим вниманием: лишь только колонна двинулась – он с разных мест открыл ружейную пальбу, вызывая на ответ, но ответа не получил. Перейдя на левый берег реки, колонна заняла поляну впереди аула, фронтом к Мескен-Дуку, и выстроилась в боевой порядок следующим образом: в голове – пятый куринский батальон в ротных колоннах и за ним взвод горных орудий; в правой цепи – четвертый куринский батальон, выступивший к нам навстречу из Соси-Ирзау, в левой – второй белостокский; в арьергарде – рота сапер и первый белостокский батальон, потом вьюки; далее – второй куринский батальон, [481] за ним взвод горных орудий и, наконец, третий виленский батальон. Одновременно с авангардною колонною тронулся от Бин-Дука и полковник Баженов, наступая все время по пятам колонны полковника Зотова. Пока произошли все построения, за которыми последовал короткий отдых – забрезжило: выступала из-за горы утренняя заря. Неприятель, не оставлявший нас в покое все время и по левую сторону Аргуна, мгновенно прекратил пальбу – и стушевался. Тут только мы начали догадываться, что он спознал наши намерения и поспешно отправился приготовить нам встречу. Колонна двинулась и тотчас вступила в лес. От поляны до опушки леса виден был след чего-то вроде утоптанной дороги, но после нескольких сажень пути по лесу эта дорога окончательно исчезала: начались пни, валежник, наваленный кругом лист, влага, мокрота,– словом, препятствия не заставили себя долго ждать. Местность все более суживалась, так что цепи лепились над обрывами, сливаясь в некоторых местах с колонною. С минуты на минуту мы ожидали приветственного выстрела, но горцы или не поспели еще к нам навстречу, или не считали нужным начинать так рано, давая возможность всей колонне втянуться в глубину леса. Пятый батальон куринцев взошел на первый уступ без выстрела и приостановился, чтобы дать возможность колонне стянуться. В самом начале движения нам стало ясно и понятно, что в лесу, на этих высотах, мы должны находиться в полном распоряжении неприятеля, и что артиллерия наша здесь составляла совершенно лишнее бремя. И действительно, во все время наступления и до взятия последнего уступа ей не пришлось сделать ни [482] выстрела, потому что невозможно было установить орудия и точно также невозможно было стрелять снизу вверх. Орудия тащили то на лямках, то на вьюках. Несколько поотдохнув, колонна двинулась на второй уступ. Левая цепь, которая уже окончательно слилась с колонною, потому что ей некуда было деваться, снята и целиком отправлена назад, где составила роты и пошла вслед за вьюками. Медленно, ища опоры в окружавших деревьях, взбирались куринцы на крутизну – и вот уж стали подходить ко второй террасе. Неожиданно и почти в упор раздался залп полсотни винтовок… Неприятеля не видно, стрелять не в кого – а в рядах свалилось несколько человек. Без команды, без приказания, как по мановению волшебного жезла, загремело «ура!» – и пятый куринский батальон бросился в штыки. Тут сил еще хватало – и второй уступ занят тотчас же. Но в это время раздались ружейные перекаты не только впереди, но и на флангах. Неприятель пользовался каждым деревом, каждой вершиной его, чтобы стрелять отовсюду, где только мог присесть и укрыться. Ружейный огонь грозил обнять собою всю колонну; там и сям попадались срубленные гиганты, преграждавшие движение войска; не смотря на лесную прохладу, уже рубахи на теле были мокрые. Полковник Зотов сообразил, что только быстрым движением все вперед и вперед он остановит возможность для горцев разбрасываться на длину всей колонны, и хотя сосредоточить их огонь на головном батальоне, но зато остальные войска будут спасены. Разделив батальон надвое и предоставив две роты в распоряжение полковника Черткова, он начал наступление перекатами. Бегом пустились первые две роты на третий уступ и, осыпаемые со всех сторон пулями, сбили оттуда неприятеля, не дав ему опомниться, и заняли его позицию. Горцы [483] как кошки бросились к следующей террасе, и вслед за ними опять бегом пустились другие две роты, а предыдущие между тем несколько минут отдыхали. Заняв высший уступ и присоединившись к партии, уже там находившейся заранее, чеченцы снова встречали залпами подбегавшие к ним роты и снова вырывали из строя жертву за жертвой. Пули их главнее всего были направляемы на наших офицеров, и одним из первых слетел с лошади адъютант куринского полка, поручик Гурьев, простреленный в лоб, выше левого глаза. Затем на четвертом уступе пуля пронзила навылет левую руку полковника Зотова, но он, не обращая внимания на эту рану, вел полубатальон вперед и вперед. Уже солдаты буквально задыхались, разинув рты и обливаясь потом с головы до ног; но кровь своих товарищей и ободряющие слова офицеров: «вперед, ребята! вперед, смелее, молодцами! не посрамитесь, куринцы!» – заставляли собирать последние силы и умирать, но не отступать. Среди этой ужасающей обстановки, где каждую минуту можно было ожидать, что рота падет на землю в полном изнеможении, предоставляя себя произволу судьбы, между прочими офицерами много поддерживал солдат своими одобрениями и подполковник Тверитинов, за которым верхом следовал адъютант его, по званию начальника артиллерии отряда, подпоручик Рельи. Куринцы любили Тверитинова, потому что при всех встречах с ними он не жалел денег; очень часто спирт лился ведрами, не говоря уже о ротных праздниках в Воздвиженской, на которые Павел Васильевич был приглашаем неизбежно. И вот, теперь, в крайнюю минуту, командир 5-й легкой батареи, следуя бок о бок с батальоном, напутствовал его разного рода поощрениями и похвалами. Пули его, к счастью, миновали; но в ту минуту, когда он повернулся в седле и хотел отдать Рельи какое-то приказание, [484] как Рельи слетел с лошади, простреленный в правое плечо навылет. В то же мгновение и такая же рана свалила с ног подпоручика Пхакадзе, который, идя во главе своего взвода, пал, но не выронил шашки из рук. Бывали случаи, что при подобных обстоятельствах, когда направо и налево валятся товарищи и командиры, солдаты падали духом, терялись. Но здесь до этого было далеко: ожесточение против врага, месть за смерть земляков и при том воспоминание о своем славном знамени, именем которого офицеры двигали свои роты, заглушали всякие чувства и побуждения куринцев, кроме желания – взлететь на новый уступ и сбить оттуда неприятеля. И откуда бралась эта мощь, эта железная сила у людей, уже обессиленных всеми невзгодами, трудами, «египетскими» работами. Еще вырвало из строя одного офицера – прапорщика Гладуна, но куринцы не останавливались и не давали возможности самому неприятелю не только остановиться, но даже придти в себя. С их стороны выстрелы были сравнительно с горскими редки, потому что некогда было заряжать, да и не для чего: бой шел на штыках; но со стороны горцев пальба была полнее и чаще, потому что отброшенные от нижнего уступа, они примыкали к той свежей еще силе, которая сидела на верхнем уступе. Несчастным куринцам казалось, что и конца не будет этим уступам; боевой клик их видимо ослабевал; «ура!» уже было не громкое, хриплое,– однако, они не переставали одушевлять друг друга, перескакивали через тела своих убитых и раненых и, поощряемые офицерами, которые собою подавали им пример отваги и самоотвержения, старались бежать и бежать вперед… Но есть предел всякой возможности, а с особенности человеческим силам: подбежав к шестому уступу куринцы [485] остановились – ноги не двигались, дыхание захватило, у многих горлом и носом выступила кровь. Неприятель не останавливал пальбы и сыпал с шестого уступа град пуль. Казалось, что первый ряд должен лечь безнаказанно под горскими пулями. Но судьба решила иначе: в минуту, когда готовилась куринцам злополучная развязка, командир роты, капитан Чекоани, на груди которого красовался орден св. Владимира за храбрость, выскочил вперед и крикнул: «За мною, ребята! Я с вами!» Этот ободряющий крик и этот пример отваги родили еще одну вспышку угасшей силы солдат, и они бросились вперед за своим командиром. Пуля в висок сразила наповал капитана Чекоани, и он пал к ногам своей роты – жертвою за ее спасение и залогом ее новой славы. Уже не ожесточение, но остервенение охватило всю роту, лишившуюся своего незабвенного начальника, столько лет делившего с нею все опасности, все нужды и лишения; отчаянное «ура!» пронеслось по рядам ее, и она с легкостью барса взлетела на шестой уступ, сорвала оттуда неприятеля и на штыках понеслась к седьмому уступу Через несколько минут пятый батальон был на вершине Мескен-Дука, а неприятель, разбитый и расстроенный, бежал во все стороны без оглядки. Текст воспроизведен по изданию: 1858 год в Чечне // Кавказский сборник, Том 3. 1879