# Три года на Кавказе (1837-1839) — полный состав (главы I–XIV) **Автор:** А. Юров **Публикация:** «Кавказский сборник». Тифлис: Типография Военно-исторического отдела Штаба Кавказского военного округа. Главы I–VII — Том 8, 1884; главы VIII–XIV — Том 9, 1885. **Источник скачивания:** https://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Kavkaz/XIX/1820-1840/Tri_goda_Kavkaz/text1.htm (и text2–text14.htm той же директории; всего в публикации 14 файлов text1–text14) **Дата скачивания:** 21.07.2026 (главы I–V, VIII–XIV); главы VI–VII (1838 год) доставлены 21.07.2026 из ранее сохранённого сырья (curl, тот же метод) и вклеены на своё место между главами V и VIII. **Целостность:** ПОЛНЫЙ состав всех 14 глав публикации (главы I–V и VIII–XIV — год 1837 и 1839; главы VI–VII — год 1838). **Метод:** скачано напрямую через `curl` (сырой HTML, кодировка windows-1251) и сконвертировано в UTF-8 через `iconv`/Python (`html.unescape` + разбор `

`-абзацев). WebFetch на эту публикацию НЕ применялся — по опыту предыдущей выгрузки («1840, 1841 и 1842-й годы на Кавказе») инструмент WebFetch на страницах vostlit.info выдаёт галлюцинированный, не соответствующий оригиналу текст. **Кодировка источника:** windows-1251 → UTF-8. **Постраничные разрывы оригинала** отмечены в тексте как `[2]`, `[39]`, `[79]` и т.д. (сохранены из OCR). ## Содержание взятых глав (по оглавлениям, данным в самом тексте) **1837 год (Том 8, 1884):** - **I.** Общий взгляд на военные действия конца 1830-х; экспедиция генерала Фезе в Чечню; демонстрация Клюки-фон-Клугенау к с. Ашильта. - **II.** Экспедиция в Аварию (Хунзах, Ашильта, штурм Ахульго 1837 года, Тилитль); **переговоры генерала Клюки-фон-Клугенау с Шамилем — личное свидание у родника 18 сентября 1837 года** (в т.ч. инцидент с мюридом Сурхаем, отказавшимся допустить рукопожатие); **ожидаемый приезд Николая I в Тифлис (около 6 октября 1837)** и требование доставить туда Шамиля с аманатами; отказ Шамиля ехать в Тифлис (письма от 16, 19, 24 и 28 сентября 1837). **(Основная часть по запросу куратора.)** - **III.** Лезгинская кордонная линия; вторжение лезгин в Тушетию (январь 1837), экспедиция кн. Севарсемидзе. - **IV.** Кубинское восстание 1837 года (Иса-бек, блокада Кубы, усмирение). - **V.** Операции на восточном берегу Чёрного моря 1837 года: покорение Цебельды, десант на Адлер, **прибытие Государя (Николая I) в Геленджик, Высочайший смотр войскам** — часть того же кавказского путешествия императора 1837 года. **1838 год (Том 8, 1884):** - **VI.** Назначение ген.-л. Головина командиром Отдельного Кавказского корпуса; операции на восточном берегу Чёрного моря 1838 года (десант у Сочи, бой 10 июля, гибель ген.-л. Вельяминова 2-го, высадка у Туапсе, заложение Новороссийска). По Чечне/Дагестану — только вводная характеристика линий (Сунженская, Умахан-Юрт, Ташкичу, Внезапная) без описания активных действий. - **VII.** Последствия кубинского восстания 1837 года; экспедиция ген. Фезе на Самур (аджиахурское дело); бой у Бакули-Сивох в Аварии; **осенняя экспедиция ген.-м. Крюкова 1838 года на левом фланге: покорение ичкеринских селений Зандак и Хасанбекент (подать по рублю с сакли, новые аманаты), разгром и сожжение с. Миатлы (полк. Пулло и Лабынцев в составе колонн), упоминание надаргунских чеченцев** — единственный документированный в этих главах эпизод активных действий против чеченского театра в «тихом» 1838 году; дела Засса на Кубани. **1839 год (Том 9, 1885):** - **VIII** («Окончание» общего заглавия — но по факту начало 1839 года). Положение дел к началу 1839 года; предположения ген.-л. Головина на 1839 год; **преждевременная экспедиция генерал-лейтенанта Граббе в Ичкерию**: нападение Шамиля на Ирганай, движение отряда в Аух, разгром укрепления Ташов-Хаджи в урочище Ахмет-Тала, вступление в Ичкерию, **бой у Саясана (12 мая 1839 года)**, возвращение в кр. Внезапную, арьергардное дело у Балан-су. **(Основная часть по запросу куратора.)** - **IX.** План экспедиции в Северный Дагестан; выступление чеченского отряда из Внезапной; дело у Буртуная; штурм Аргуани; занятие Чирката и Ашильты; **начало блокады и осады Ахульго (с 12 июня 1839 года)**. - **X.** Осада Ахульго: осадные работы, вылазки, штурм Сурхаевой башни, первый неудавшийся общий штурм Ахульго. - **XI.** Осада Ахульго завершается: переговоры с Шамилем, выдача аманатом сына имама Джамал-Эддина, **третий штурм и взятие Ахульго**; движение к Черкею; переговоры с покорившимися племенами; итоги экспедиции 1839 года. - **XII.** Самурский отряд 1839 года: штурм аджиахурской позиции, занятие Ахты, южный Дагестан. - **XIII.** Десантные операции 1839 года на черноморском побережье (Раевский): высадка у Субаши, укрепления Головинское и Лазарева. - **XIV.** События на черноморской береговой линии 1839 года; барон Засс на Кубани и Лабе; десятидневная экспедиция полковника Пулло в Аргунское ущелье; заключение по всей публикации. --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). (Материалами для составления этой статьи послужили дела и официальные документы архива штаба кавказского военного округа и некоторые другие источники. Ред.) I. 1837-й год. Взгляд на военные действия конца тридцатых годов. Предположения на 1837-й год. Состав отдельного кавказского корпуса и экспедиционных отрядов. Экспедиция генерала Фезе в Чечню. Ее мотивы и результаты. Демонстрация генерала Клугенау к с. Ашильта. В конце тридцатых, как и в начале сороковых годов, наши военные действия на восточном Кавказе не имели ни общего ясно очерченного плана, ни правильной системы; и только операции на западной прибрежной полосе края происходили до известной степени систематически и достигали возможных и определенных результатов. Хотя наши экспедиции на восточной окраине и были по большей части удачны и замечательны по своей предприимчивости, блестящим схваткам и трудностям свыше человеческих сил, выпадавшим обыкновенно на долю кавказского солдата, но внешний успех их не всегда соответствовал сущности дела. Разгромив несколько партий, уничтожив много аулов и хуторов, заручившись [2] аманатами и массою присяжных листов, мы считали покорение законченным, а горские клятвы навеки нерушимыми. Но лишь только от глаз горцев скрывался последний штык русского арриергарда — все клятвы и уверения разлетались как дым, разоренные аулы, благодаря незатейливости горской архитектуры, вырастали вновь, и свободное, воинственное население ожидало лишь случая, чтобы приняться за прежнее свое ремесло — разбои и грабежи. Это опять вынуждало нас отправляться к ним для наказания и привлечения к новой, еще более ненадежной покорности, и таким образом из года в год ограничиваться одними лишь набегами н урывчатыми нападениями. Естественно, что при таком порядке, у нас неизбежно ускользала идея о строгой системе, и в военных предположениях на каждый год проводилась и прочно утверждалась одна только мысль — так сказать, о визитах в горские общества. Хотя она была прямым нашим заблуждением, но, в оправдание себя, могла выставить на вид всем и каждому тогдашнее положение края и наше собственное, исключительность кавказской войны, а главное — понятия горцев, которые у них совершенно расходились с нашими взглядами на покорность: мы требовали той покорности, которая безусловно связана с тишиною и спокойствием в горах, а также с неприкосновенностью наших границ и мирного населения; горцы же были уверены, что, для выражения их покорности нам, совершенно достаточно аманатов и относительного спокойствия лишь целых обществ, а что касается до хищнических покушений отдельных лиц или партий, то это, по их мнению, не могло и не должно было служить поводом для ваших претензий. Это несходство воззрений и порождало столь долгое время большую часть наших столкновений с непокорными племенами, остававшихся на восточном Кавказе без всяких веских результатов, и [3] отдаляло или, лучше сказать, затушевывало ту идею, которая с половины сороковых годов стала постепенно и прочно укладываться в основание нашей долголетней войны. __________ В общем плане покорения горских народов Государем Императором были предначертаны следующие меры: 1) разобщение горцев последовательным проложением укрепленных линий от р. Кубани к Черному и от Сунжи к Каспийскому морям на местностях наиболее удобных в стратегическом и торговом отношениях. Военные действия должны были идти рука об руку с устройством каждой из линий и ограничиваться собственно усмирением ближайших племен; 2) улучшение в устройстве вновь сообщений между важнейшими пунктами, для свободного передвижения войск с их тяжестями и облегчения торговых сношений с горцами; 3) пресечение горцам возможности к внешним торговым и политическим сношениям, мера безусловно необходимая, тем более, что был уже не один пример покушений иностранных эмиссаров возмущать горские племена различными несбыточными обещаниями помощи извне и снабжать их порохом, свинцом и т. п. и, наконец, 4) склонение горцев к добровольной покорности, в виду собственной их пользы и невозможности противустоять русскому оружию. Предположения кавказского начальства на 1837-й год вполне были согласованы с предначертаниями положенными в основание Высочайшей воли, но на первой очереди было поставлено овладение еще не занятою частью черноморского берега к северу от Гагр и к югу от Геленджика. Действия со стороны Абхазии должны были заключаться в решительном покорении хищнического племени [4] цебельдинцев, улучшении береговой дороги от Бомбор, а если возможно и от Гагр, и занятии одной или двух якорных стоянок к северу от Гагр. Действия на правом фланге кавказской линии распадались на два периода: в первом предположено было возвести два или три прибрежные укрепления к югу от Геленджика, на удобнейших по местным соображениям пунктах — близ рр. Пшад, Вулан, Джуба, и даже южнее, во втором — действовать вооруженною рукою против натухайцев. Впрочем военные действия эти находились в прямой зависимости от успеха предприятий первого периода. В Дагестане и Чечне, сверх мер указанных в Высочайше утвержденном плане покорения Кавказа, местному начальству было вменено в обязанность оберегать спокойствие наших пределов. Что касается до мер к склонению горцев к добровольному изъявлению покорности, то этого предполагалось достигнуть воспользовавшись предстоящим посещением Кавказа Государем и искусно внушив горцам необходимость воспользоваться этим счастливым обстоятельством для принесения покорности лично и непосредственно Его Величеству. К январю 1837-го года войска отдельного кавказского корпуса были распределены следующим образом: А) За Кавказом. Нижегородский драгунский полк в 7-ми эскадронном составе, с нестроевою ротою, донские казачьи №№ 3-го, 6-го, 9-го, 11-го, 12-го, 13-го, 14-го, 19-го и 24-го полки, пятисотенного состава, грузинский гренадерский, эриванский карабинерный полки, четырехбаталионного состава, с нестроевыми ротами, кавказский саперный баталион, апшеронский и князя Варшавского пехотные и тифлисский и мингрельский егерские полки, пятибаталионного состава, с нестроевыми ротами, 19-я артиллерийская бригада, пятибатарейного состава, с подвижным запасным парком, грузинские линейные №№ 1-16 и черноморские линейные [5] №№ 5-10 баталионы, 5-ть инвалидных уездных команд и кавказская гренадерская артиллерийская бригада в четырехбатарейном составе. Б) На Кавказе. Донские казачьи №№ 5-го, 8-го, 20-го и 30-го полки, пятисотенного состава, линейные казачьи: кавказский, кубанский, хоперский, волгский, ставропольский, горский, моздокский, гребенской и семейный-кизлярский полки (Первые 5-ть в восьмисотенном составе, горский в 6-ти, а моздокский в десятисотенном составе и два последние по 7-ми сотен.), малороссийскис казачьи №№ 1-го и 2-го полки (4 дивизиона), конно-артиллерийские линейные казачьи роты №№ 5-го и 6-го, черноморские казачьи конные №№ 1-11 и пешие №№ 1-10 полки, черноморские артиллерийские роты — конная № 4-го и пешая, тенгинский, навагинский пехотные и кабардинский и куринский егерские полки, пятибаталионного состава. с нестроевыми ротами, 20-я артиллерийская бригада, пятибатарейного состава, с подвижным запасным парком, кавказские линейные баталионы №№ 1-10 и 4 инвалидные и этапные команды; итого строевых 85 баталионов и 50 сотен пехоты, 198 эскадронов и сотен кавалерии, при 14 пеших батареях и 1 роте и 3 конно-артиллерийских казачьих ротах артиллерии, а всего, в общей сложности, 88,536 штыков, пик и шашек. В войсках этих, по строевому рапорту за январь месяц 1837-го года, недоставало до комплекта 26,662 человека. Для выполнения указанных выше предприятий, из всего этого выделялись следующие отряды: а) со стороны Абхазии, 8 баталионов пехоты, одна саперная рота, две сотни донских казаков, 12-ть сотен конной и пешей мингрельской и абхазской милиции и 60 линейных казаков конвойной команды, при 14-ти орудиях и 8-ми мортирках. Войска эти должны были собраться у Сухум-кале в начале апреля месяца и ожидать прибытия корпусного командира, пожелавшего лично принять начальство над отрядом, [6] и б) на правом фланге кавказской линии — 10-ть баталионов пехоты, 2 саперные роты, 4 пеших черноморских полка и 75 линейных казаков конвойной команды, при 26-ти орудиях и 10-ти мортирках. Отряд сосредоточивался у ольгинского укрепления в конце апреля. _____________ Хотя, как ми видели в своем месте, по предположениям барона Розена, центр тяжести военных действий 1837-го года должен был иметь место на восточном берегу Черного моря, в Чечне же и Дагестане наши войска должны были сохранять лишь чисто охранительное положение, но обстоятельства решили иначе: запуганное экспедициею предыдущего года население Чечни, склонявшееся уже к полной покорности нашему правительству, начало, мало по малу, изменять это благоприятное настроение умов благодаря нескольким фанатикам, успевшим уверить чеченцев, что весною 1837-го года к ним явится на подмогу сам имам с огромными силами и обеспечит их свободу. Для утверждения в народе этой мысли, Шамиля убедили послать в Чечню своего сподвижника Али-бека аварского с 500 андийцев и гумбетовцев. Али-беку не представилось особой арены для действий: простояв несколько дней на Сунже, и видя, что войска наши настороже, он, захватив от ичкеринцев 13-ть аманатов в знак принятия ими шариата, возвратился в Дагестан без всяких лавров. Тем не менее, корпусный командир, желая по возможности парализовать всякое влияние Шамиля на Чечню, предписал местному начальству произвести ряд поисков для устрашения населения. Во исполнение этого, еще с декабря 1836-го года начались набеги в Чечню наших небольших отрядов, причем склонявшиеся на сторону Шамиля аулы Эрсеной, Селим-Гирей, [7] Хизыр-Гойта, Таиб, Устархан, Катыр-юрт, Галган, Джугой, Айтемир, Пхан-Кичу, Шалаж-юрт и Умахан были уничтожены. С 23-го же января описываемого года начались военные действия в более широких размерах, причем главное начальство над войсками было поручено бароном Розеном прибывшему в кр. Грозную генерал-маиору Фезе, командовавшему 20-ю пехотною дивизиею. Решив двинуться для наказания уклонявшихся от повиновения жителей западной части Чечни, Фезе уведомил об этом владикавказского коменданта полковника Широкого и просил о содействии, а сам, 23-го января в три часа пополудни, выступил из крепости Грозной с четырьмя баталионами куринского егерского, двумя — апшеронского полков и 2 1/2 сотнями казаков, при 12-ти орудиях, всего, 3249 штыков и шашек. Перейдя Сунжу у селения Кулары (близь закан-юртовского укрепления), отряд направился через гехинское поле к аулу Шалаж-юрт, раскинутому на правом лесистом берегу р. Шалаж, у подошвы Черных гор, в сорока верстах от Грозной. Жители этого селения, за исключением лишь девяти семейств не изменивших нам, давали у себя приют разным беглецам и принимали деятельное участие в хищничествах и набегах в наши пределы. Не доходя 4-х верст до Шалаж-юрта, наше движение было открыто чеченским пикетом. По сигнальным выстрелам, население Шалаж-юрта начало вывозить свои семьи и имущество в горы и готовиться к защите. Но было уже поздно; Фезе приказал ускорить движение и, чуть забрезжил свет, явился перед аулом. Разделив войска на три колонны — правую командира куринского егерского полка полковника Пулло, из 3-го баталиона его полка и двух рот апшеронцев с кизлярскими казаками, для обхода аула справа, вдоль реки Шалаж, левую — генерального штаба [8] полковника Ковалевского, из сводного баталиона куринских егерей и сотни моздокских казаков, для обхода слева и, наконец, третью, командира апшеронского полка генерал-маиора графа Ивелича, из 2-го баталиона его полка, для удара с фронта и оставив свободные части в резерве,— Фезе двинул колонны на аул. Беглый ружейный огонь открытый жителями из-за плетней, не мог остановить нашего натиска; войска без выстрела, с налета, ворвались в аул и, после короткой рукопашной схватки, овладели им, положив на месте 14-ть горцев и захватив 67 в плен. Это лихое дело стоило нам одного убитого, 3-х раненых нижних чинов и 4-х лошадей выбывших из строя. До занятии аула отряд расположился около него на ночлег, но усталым людям не пришлось отдохнуть спокойно, так как чеченцы до глубокой ночи обстреливали наш лагерь и ранили 2-х рядовых. На следующий день, с рассветом, из лагеря были отправлены две колонны, каждая из двух баталионов с полусотнею казаков, для открытия и уничтожения поселений в густых лесах вверх по обоим берегам р. Шалаж. Левая колонна, генерал-маиора графа Ивелича, направилась к с. Мурдар. Лишь только войска втянулись в лес, как со всех сторон затрещала перестрелка. Несмотря на это, граф Ивелич быстро прошел лес, занял с боя аул с прилежащими двумя хуторами, гнал горцев несколько верст и отбил у них много разного имущества. При этом у нас было ранено два рядовых и одна лошадь, неприятель же оставил на месте 5-ть тел. В то же самое время правой колонне удалось нагнать чеченского абрека Алхазура и завладеть всем его скотом и имуществом; в происшедшей при этом схватке было убито 7-мь чеченцев, а в том числе и сам Алхазур. На обратном пути колонны истребила хутора и зимовники для [9] скота по обоим берегам р. Шалаж. Около полудня прибыл к Шалаж-юрту полковник Широкий с сводным баталионом из состоявших в его ведении кавказских линейных баталионов, сотнею казаков и пятью сотнями осетинской и ингушевской милиции. Предав огню Шалаж-юрт, соединенные отряды выступили к аулу Ачхой, часть населения которого участвовала в неприязненных против пас действиях в январе, во время поисков полковника Пулло. По прибытии к селению генерал Фезе объявил старшине, что прибыл не для наказания ачхоевцев, а лишь для утверждения их в покорности; поэтому жители остались но домам и отряд спокойно расположился лагерем около аула. 26-го января, ачхоевцы присягнули на подданство нашему правительству, выдали 6-ть аманатов из семейств почетнейших старшин и возвратили 7-мь казачьих лошадей, захваченных ими несколько времени тому назад. Следуя их примеру, старшины ближайших аулов Пхан-Кичу, Чиннахой и Нурик-юрт, до того времени не желавшие выдавать нам вовсе аманатов, представили девочку, взятую в плен в Кизляре еще в 1831-м году, и 4-х аманатов. Вслед за тем генерал Фезе, для еще большего утверждения вашего влияния, приказал прорубить лес между аулами Пхан-Кичу и Катыр-юртом, чтобы таким образом открыть ближайший путь из кр. Грозной через Алхан-юрт и гехинское поле до самых Черных гор. Пока шли работы, милиция с двумя баталионами егерей, при 4-х орудиях, под начальством полковника Широкого, была послана в леса за Умахан-юрт, для отыскания населения скрывавшегося там со всем своим скарбом. Полковник Широкий выполнил возложенное на него поручение с полным успехом, захватив много скота и разного имущества. Окончив рубку просеки, генерал Фезе [10] расположил войска в мирных аулах Умахан и Айтемир-юрт, а с рассвета 27-го января приступил к расчистке просеки от Айтемир-юрта к гехинской поляне. Между тем большая часть отряда двинулась через гехинское ноле к аулу Шалаж-юрт, выслав небольшие команды для уничтожения оставленных жителями хуторов и аула Магомет-Ирзау. Окончив расчистку просеки, прикрывавший работы полковник Ковалевский, с 2-мя баталионами егерей и полусотнею кизлярских казаков, делал поиск к аулу Ханкарик-Рошня, имел незначительное дело и захватил весь скот и имущество жителей, понеся самую незначительную потерю, В ночь на 28-е января Фезе бивакировал у с. Таиб, а Ковалевский — у Ханкарик-Рошня, на другой же день, по сожжении обоих аулов отряд стянулся и около полудня прибыл к с. Урус-Мартан, пустому и безлюдному, так как кроме 11-ти семейств все население его несколько недель тому назад скрылось в леса и горы. Для отыскания и истребления бежавших урус-мартанцев, генерал Фезе направил три колонны: правую, генерал-маиора графа Ивелича, из 9-ти рот пехоты и милиции, по ущелью р. Тенга, к аулу Тенги-юрт, левую, полковника Ковалевского, из 2-х баталионов егерей и кизлярских казаков также с милициею — в ущелье по правому берегу р. Мартан и среднюю, летучую колонну, под личным своим начальством, из 6-ти рот пехоты и сотни моздокских казаков, при двух горных единорогах, для поддержания связи между боковыми колоннами, Полковник Пулло с резервом был оставлен на месте, для прикрытия артиллерии и обоза. Граф Ивелич, двигаясь по тенгинскому ущелью, подошел к самым горам, Ковалевский достиг соляной реки за черными горами, начальник же отряда, с летучею колонною, [11] переправился на левый берег Мартана, взял штыками устроенные горцами завалы и вошел в связь с боковыми колоннами. Пораженные неожиданным появлением наших войск с фронта и с обоих флангов, горцы огромными толпами бежали в горы, оставляя скот и все имущество на произвол судьбы. Мы потеряли 1-го обер-офицера (из осетин) и 1-го рядового убитыми, 1-го обер-офицера (милиционера) и 3-х рядовых ранеными и 11-ть выбывших из строя лошадей. Нами было поднято на месте боя 23-ри неприятельских трупа, взято в плен 13-ть человек и захвачено много разного скота. Уничтожив на обратном пути более тысячи саклей по мартанскому и несколько сот по тенгинскому ущельям, отряд прибыл на ночлег к Урус-Мартану. Окончив на другой день до полудня истребление хуторов и запасов сена и хлеба по мартанскому ущелью, без всякого сопротивления со стороны неприятеля, генерал Фезе направился к гойтинскому лесу. Сам генерал, взяв с собою милицию, 1 1/2 сотни линейных казаков и две роты пехоты, при 2-х конных орудиях, далеко опередил остальной отряд, прошел аулы Хизир-Гойта, Баталнаке, Биякай и, переправившись через р. Гойту, занял сс. Устархан, Атага и Чах-Кери. Все названные аулы была брошены жителями и вообще, во время этой рекогносцировки, неприятель нигде не показывался. Осмотрев дремучий лес выше последнего аула и приказав разбросать устроенные в нем засеки, Фезе двинулся обратно в с. Хизир-Гойта, где уже расположился отряд на ночлег. Чеченцы провожали все время рекогносцировочную колонну, изредка перестреливаясь с милиционерами, и ранили у нас 3-х лошадей. 30-го января полковник Широкий выступил обратно во Владикавказ, а генерал Фезе, усилив войска частью [12] мирных чеченцев и приказав уширить просеку через гойтинский лес, прорубленную в октябре 1836-го года полковником Пулло, произвел рекогносцировку вверх по р. Гойте и истребил оставленные жителями сакли и запасы сена. На другой день с рассветом, заблаговременно заняв опушку гойтинского леса двумя баталионами егерей с дивизионом орудий, под командою полковника Ковалевского, Фезе двинулся к кр. Грозной, прикрываясь арриергардом графа Ивелича из 2-х баталионов апшеронцев и 1 1/2 сотни казаков, при 4-х орудиях. Чеченцы, заметив наше отступление, не замедлили собраться и завязать перестрелку, но встретили такой огонь нашей цепи, что по выходе войск на поляну не осмелились более нас тревожить. Потеря наша была незначительна: контужен пулею в ногу генерал Фезе, не оставивший впрочем строя, ранено 3 рядовых и 4 лошади. У горцев же до 12-ти человек убито и ранено, В 6-ть часов вечера отряд вступил в Грозную, В продолжение этой экспедиции, по небольшим речкам впадающим в Сунжу, было истреблено множество аулов и хуторов, а в глуши дремучих лесов — масса запасов хлеба и сена; взято в плен 24 человека, захвачено 811 штук рогатого скота, 2129 овец и коз, 7 лошадей и много разного имущества. Потеря наша, как мы видели, была незначительна и войска, благодаря мерам принятым Фезе, мало потерпели от холода; за все время больных было только 31 человек, а обмороженного ни одного. Хотя на долю войск и не выпало блестящих крупных дел, тем не менее наши действия упрочили покорность мирного населения западной Чечни и заставили непокорных чеченцев, из страха повторения экспедиции в близком будущем, переселиться далее в горы, откуда [13] им не так легко уже было беспокоить своими набегами левый фланг кавказской линии и военно-грузинскую дорогу. Генерал Фезе не ограничился достигнутыми результатами и, донося об окончании экспедиции, просил разрешения корпусного командира на перенесение действий в восточную Чечню, за р. Аргун, где гнездились главнейшие сообщники Шамиля. Признав это предприятие весьма полезным в смысле подрыва доверия у чеченцев к возмутителям барон Розен изъявил на него согласие и, выяснив Фезе тогдашнее положение дел в северном Дагестане, предоставил ему, если обстоятельства позволили бы, действовать совместно с командовавшим войсками в северном Дагестане, генерал-маиором Клюки-фон-Клугенау, на этот случай ему подчиненным. 4-го февраля, перед вечером, генерал Фезе двинулся из Грозной в восточную Чечню (В отряде было в строю 2942 штыка (апшеронцы и куринцы) и 467 шашек, при 8 пеших и 4-х конных орудиях.). Узнав об этом, чеченцы, под предводительством Уди-муллы, усиленные андийцами с Ташов-хаджи и гумбетовцами с Али-беком, собрали значительное скопище, доходившее по некоторым сведениям до семи тысяч человек, и приготовились к отпору. Переправившись через р. Аргун у с. большой Чечен по двум скрытно наведенным мостам и оставив для прикрытия их и обоза два баталиона пехоты, войска, утром 5-го февраля, подошли к аулу Энцель-юрт, в окрестностях которого, в густых лесах, скрывался известный Уди-мулла. Хотя чеченский пикет и дал знать скопищу о нашем приближении, но, благодаря быстроте движения, Фезе не дал горцам увернуться и успел охватить их с двух сторон. Завязался ожесточенный бой; чеченцы отчаянно защищали каждое дерево, но, наконец, сопротивление их было сломано и Уди-мулле, дав нагайку [14] доброму коню и призвав мысленно на помощь Аллаха пришлось обратиться раньше других в бегство, заботясь только о личном своем спасении. Его примеру не замедлило последовать и все подчиненное ему правоверное воинство. От Энцель-юрта отряд направился к с. Шали, куда понемногу начали собираться опрокинутые чеченцы. Едва наша кавалерия (4 сотни), отправленная на рысях вперед для захвата аула, прибыла на поляну, расстилавшуюся около него, как из леса показались толпы конных чеченцев с разноцветными значками. Генерал Фезе. подоспевший с конною батареею, не смотря на значительное превосходство горских сил приказал казакам завязать дело и навести неприятеля на орудия. Развернувшись лавою, сотни бросились вперед, но, встреченные выстрелами, сдержали коней, повернулись и начали медленно отходить. Чеченцы, осмотревшись и видя против себя только горсть нашей кавалерии, в свою очередь, с гиком, понеслись за казаками. Постепенно усиливая аллюр и направляясь на батарею последние быстро очистили ее фронт. Раздалась громкая команда артиллеристов, брызнула и зазвенела картечь и неприятель, потеряв много убитыми и ранеными, обратился в полное бегство. Наша кавалерия, подкрепленная подоспевшею к тому времени пехотою, преследовала горцев по пятам вверх по левому берегу Джалки и остановилась лишь у черных гор. Истребив по пути аулы Ахаин-юрт и Лумик, войска собрались в лагере у с. Шали только поздно ночью. Результатом обеих лихих стычек было принесение шалинцами присяги в покорности правительству и выдача аманатов. 6-го февраля была произведена рекогносцировка по р. Джалке, выяснившая, что чеченские скопища занимали лежавшие у подошвы черных гор аулы Койсын-Ирзау и [15] Салаин-юрт, а потому, на другой день, отряд двинулся в этом направлении. Горцы, сильно занявшие лес между аулами, встретили нас перекатами беглого огня, но наша пехота без выстрела бросилась в опушку, отбросила чеченцев в глубину леса и преследовала их до тех пор, пока они не рассеялись. 8-го февраля отряд выступил двумя колоннами по обоим берегам р. Джалка к аулу Герменчук, так как получено было сведение, что Уди-мулла успел в ночь перейти в герменчукский лес, с целью сблизиться с Ташов-хаджи и Али-беком, занимавшими сс. Гельдыген и Маюртуп. Левая колонна полковника Пулло дошла до аула не встретив сопротивления, правая же — графа Ивелича — имела небольшую перестрелку у аула Беной, с засевшею там партиею. По прибытии наших войск к Герменчуку, жители этого селения возобновили присягу на подданство России и выдали аманатов. Не смотря на все эти частные успехи, генерал Фезе не упускал из вида главного — нанести решительный удар чеченским скопищам. Для этой цели, 9-го февраля, он двинулся из Герменчука к с. Автур, оставляя саит-юртовский лес за собою вправо. Горцы, сильно занявшие с. Саит-юрт и завязавшие уже перестрелку, видя наше обходное движение поспешили захватить переправу через р. Хулхулау, но отряд успел предупредить их, разрезав неприятеля пополам. Тогда пешие и конные горцы Ташов-хаджи бросились за с. Автур и начали отходить к лесу, по дороге в с. Гельдыген. Вследствие крайне пересеченной местности главная масса нашей кавалерии держалась позади, а потому генерал Фезе послал вперед то, что у него в данную минуту оказалось под рукою: находившуюся при нем дежурную команду и сотню кизлярских [16] казаков, под командою полковника Ковалевского. Храбрый Ковалевский лихо врубился в отступавшие толпы, много положил на месте и взял в длен двух раненых андийских старшин Али-Гази-Магомаева и Бий-Султана-Ирбаканова, пользовавшихся в народе, особенно последний, большим значением. Генерал Фезе, подкрепив Ковалевского остальною кавалериею, принял лично над нею начальство и гнал Ташов-хаджи до тех пор, пока его андийцы не рассеялись окончательно. Отрезанный от андийцев Уди-мулла, рассчитывавший, в то время как Ташов-хаджи задержит Фезе на переправе, напасть на нас с тыла, видя поражение Ташов-хаджи, заблагорассудил тоже убраться восвояси и полковник Пулло, посланный за ним по течению реки, по направлению к саит-юртовскому лесу, едва успел захватить хвост его партии и взял с боя с. Саит-юрт. Уничтожив аулы Автур и Саит-юрт отряд стянулся и возвратился к Герменчуку. Во всех этих делах мы потеряли убитыми 2-х нижних чинов, раневыми одного обер-офицера и 22 нижних чина, контуженными 3-х обер-офицеров и 9 нижних чинов и 27 выбывших из строя лошадей. Горцы имели до 100 убитых и раненых и оставили на месте боя 23 тела После дела при Автуре, большая часть андийцев, более других пострадавших, возвратилась домой, но Уди-мулла с чеченцами и частью ичкеринцев и Али-бек с гумбетовцами и оставшимися андийцами расположились: первый у аула Эрсеной-юрт, при входе в хулхулауское ущелье, а последний у с. Маюртуп. Не предпринимая ничего активного, оба горские предводителя медлили роспуском своих скопищ, как будто бы чего-то выжидая. Заключив из этого, что экспедиция может затянуться, Фезе признал нужным запастись провиантом и боевыми припасами и [17] освободить отряд от раненых, пленных и аманатов. Для этой цели он передвинулся из Герменчука в мирный аул Мискир-юрт и расположился там лагерем. В Грозную тотчас была отправлена колонна со всеми свободными повозками. В ожидании возвращения этой колонны, полковник Пулло, с двумя баталионами егерей и частью казаков, искрестил все окрестные леса, захватил 213 штук рогатого скота и массу чеченского имущества, остальные же войска устроили у Мискир-юрта укрепление для вагенбурга. Небольшая остановка эта была нам вполне необходима, так как ежедневные поиски по лесам и трущобам и ночлеги под открытым небом, на снегу, сильно измучили людей. Но, при почти полном иногда физическом изнеможении, молодецкий дух войск придавал им, когда то было нужно, и бодрость и силы. Между тем из гор были получены весьма благоприятные известия, что после удаления большей части андийцев, между чеченцами произошли несогласия и раздоры, настолько крупные, что Ташов-хаджи и Али-бек сочли за лучшее вернуться в Дагестан и представить все происходившее на благоусмотрение своего имама. Все это чрезвычайно обрадовало Фезе, успевшего уже получить из Грозной провиант и боевые припасы, и заставило его поспешить продолжением военных действий. 15-го февраля, оставив все тяжести в вагенбурге у Мискир-юрта, под прикрытием двух рот пехоты с тремя орудиями, отряд выступил к Гельдыгену, по тропинкам, через неизвестные еще тогда нам леса. Едва наш авангард дебушировал на гельдыгенскую поляну близь аула Батырбей, как был встречен старшинами Гельдыгена и многих других селений, лежавших по р. Мичик и между Джалкою и Хулхулау, с изъявлением полной [18] покорности. Приказав им присягнуть на верноподданство России, выдать аманатов и вернуться в свои дома, генерал Фезе произвел ряд поисков за с. Автур, в ущелье р. Гумс. Эти движения произвели впечатление даже на самых закоснелых в ненависти к нам чеченцев. Безлюдные аулы начали оживать, а два известные чеченские джигита Уздомир и Ирдар сами явились к начальнику отряда и представили 7 пленных казаков гребенского казачьего полка. Мало того, при дальнейшем движении через аулы Аку-юрт, Маюртуп и другие, жители выходили навстречу войскам, давали им проводников и даже добровольно присоединялись к отряду. 19-го февраля Фезе прибыл на р. Мичик и тотчас открыл сообщение с укр. Ташкичу, так что на другой день к нему присоединился полковник князь Муса Хасаев с кумыками. Снова начались поиски небольших наших колонн по разным направлениям и уже 21-го числа жители 6-ти соседних мичиковских аулов, всегда отличавшихся крайнею неприязненностью к нам, поспешили изъявить покорность и выслали рабочих для прорубки вместе с кумыками просеки через качкалыковский хребет, по Мичику и между аулами Казбеком и Аку-юртом. Между тем поиски продолжались и наши колонны возвращались в лагерь нагруженными всякого рода запасами и имуществом. С 4-го по 22-е февраля нами было взято в плен 68 человек обоего пола, 52 аманата и много имущества. За это время мы потеряли 2-х нижних чинов убитыми, 1-го обер-офицера и 27 нижних чинов ранеными и 2-х обер-офицеров и 11-ть нижних чинов контуженными. Лошадей выбыло из строя 37-мь. Желая воспользоваться впечатлением, произведенным на андийцев автурским боем, генерал Фезе послал в Андию ачхоевского старшину Яку и андийского переселенца [19] Мусу с требованием покорности. Миссия эта, вопреки даже ожиданиям Фезе, имела успех. Андийцы, несмотря на неприступность их общества, окруженного со всех сторон горами, особенно в то время года, и на преданность свою Шамилю, взявшему у них аманатов, прислали 4-х депутатов с изъявлением готовности покориться. Когда же начальник отряда потребовал, чтобы до окончания переговоров двое из них остались у нас заложниками, то они не согласились на это, под предлогом неимения полномочий от своего общества. Фезе отпустил депутатов, подтвердив им свое требование о покорности и выдаче аманатов и пленных; для большего же подкрепления своего приказания, на глазах андийцев поставил войска в ружье и двинулся к с. Мискит, лежавшему на пути в Андию. На марше было получено сведение, что Шамиль по окончании мусульманского праздника Байрама намерен вторгнуться в Салатау и занять главный салатавский аул Черкей. Это известие, в связи с непрекращавшимся деятельным участием принимаемым имамом в делах чеченцев, убеждало генерала в необходимости безотлагательных решительных действий против него. Корпусный командир, имевший это в виду еще раньше, вполне соглашаясь с Фезе, что удобная минута для операций против Шамиля наступила, подчинил ему, для достижения возможно полного успеха, войска расположенные на левом фланге кавказской линии и в северном Дагестане, а также и направленные для усиления этих последних два баталиона князя Варшавского полка. По приближении нашего отряда к Мискиту, жители встретили нас с покорностью и войска расположились около селения биваком. Во время стоянки под Мискитом, генерал Фезе деятельно готовился к экспедиции в нагорную часть восточной Чечни и перенесению военных действий, в [20] случае благоприятной погоды, и далее, против Шамиля. Имея в виду, что в последнем случае отряд не мог базироваться на кр. Внезапную и Ташкичу, вследствие значительного от них удаления, Фезе признал необходимым устроить опорный пункт при Миските и в два дня совершенно окончил небольшое укрепление. Кроме того, желая по возможности облегчить спои действия в горах Андии, он предложил командовавшему войсками в северном Дагестане генерал-маиору Клюки-фон-Клугенау произвести демонстративное движение, в удобнейшем направлении, для отвлечения Шамиля и части горских сил. _______________ Получив предписание Фезе о производстве безотлагательной диверсии, генерал Клугенау, находившийся тогда в Темир-Хан-Шуре, прежде всего занялся выбором цели для предстоявших ему действий. Ашильтинский мост на Койсу, от которого не было и 5-ти верст до резиденции Шамиля — аула Ашильта — как нельзя более удовлетворял его желаниям, так как удар на этот пункт, бил имама в самую чувствительную точку — заставлял его позаботиться о спасении собственной персоны, семьи и имущества. Для движения было назначено 843 штыка (1-й и 3-й баталионы апшеронского полка, в составе 2-х штаб, 13 обер, 55 унтер-офицеров, 41 музыканта, 788 рядовых и 9 нестроевых), в гарнизоне же Шуры оставлены инвалидная и нестроевая роты и слабые нижние чины апшеронского полка, всего 495 человек. Горной артиллерии отряду не было придано; по чрезвычайной крутости предстоявшего ему на пути обледенелого спуска и простые вьюки не могли бы следовать далее с. Каранай, взятые же Клугенау с собою четыре кегорновые мортирки все время пришлось нести на руках. [21] Так как успех демонстрации всецело обусловливался скрытностью движения, то Клугенау 27-го февраля с наступлением ночи, отправил подполковника Авраменко с 1-м баталионом апшеронцев (480 штыков) в с. Каранай, приказав ожидать там дальнейших распоряжений. Прибыв на следующий день в Каранай лично, с остальною частью отряда, Клугенау снова выдвинул подполковника Авраменко вперед, к гимринскому роднику, для занятия прямой тропинки к ашильтинскому мосту. Приказания генерала были выполнены в точности, не смотря на глубокий снег, покрывавший хребет, и гололедицу на спуске, крайне затруднявшие и замедлявшие движение. 1-го марта сам Клугенау спустился к роднику и расположил весь отряд биваком. Здесь он нашел нескольких гимринских старшин и узнал, что унцукульцы, проведав о нашем движении и прибыв в Гимры в числе 500 человек, предлагали свое содействие против русских, но гимринцы отказались от помощи и заставили гостей удалиться, угрожая в противном случае употребить в дело оружие. Генерал поспешил отправить старшин обратно, с поручением ободрить гимринцсв и уверить, что против них он никаких неприязненных намерений не имеет, а между тем тотчас принял меры для занятия ашильтинского моста, окрестности которого были хорошо известны Клугенау из расспросов надежных лазутчиков, особенно же по секретной рекогносцировке адъютанта его бригады, поручика Евдокимова (Впоследствии генерал-адъютант и граф.). Здесь, благодаря выгодам местности, небольшой отряд легко мог выдерживать натиски огромного скопища, а потому в тот же день, в десять часов вечера, подполковник Авраменко с 1-ою и 2-ю [22] мушкетерскими ротами апшеронцев, при двух мортирках, был двинут к мосту. С колонною отправился и поручик Евдокимов, как человек хорошо знакомый с местностью. В горах лежал глубокий снег. Ночной форсированный переход по обледенелому, крутому и опасному спуску измучил вконец маленький отряд. Люди скользили и падали; приходилось часто останавливаться для передышки и стягивать колонну, так что лишь с рассветом следующего дня подполковнику Авраменко удалось достигнуть указанного ему пункта. Прибыв к мосту, он поставил пехоту и мортирки в полуверсте позади, на площадке, укрыто от взоров и выстрелов горцев с противуположного берега; впереди же, частью против моста, под командою капитана Костырко и поручика Евдокимова, частью же левее, к Гимрам, под начальством поручика Писарева, рассыпал стрелковую цепь. Через час после занятия нами позиции, на высотах другого берега начали показываться горцы и, постепенно усиливаясь, открыли огонь, впрочем почти для нас безвредный, так как наша цепь отлично была применена к местности. Нельзя того же сказать и о неприятеле: наши стрелки не выпускали пуль на ветер и мы ясно видели как горцы уносили раненых, а убитые их падали с кручи в Койсу. 2-го марта с рассветом двинулся и генерал Клугенау, оставив на спуске одну роту. Спустившись к Койсу он узнал, что мост близь с. Гимры, наполовину разобран горцами со стороны Унцукуля в ночь с 1-го на 2-е марта. Оставив еще роту на дороге в с. Гимры, на случай, если бы неприятель предпринял что-либо со стороны Унцукуля, Клугенау с остальными ротами, вместе с находившимся при ней генерал-маиором графом [23] Ивеличем (Граф Ивелич был послан генералом Фезе в Шуру, для личного выяснения Клугенау положения дел в Чечне, остался там и отправился с двумя баталионами своего полка к ашильтинскому мосту.), двинулся далее. Подходя к ашильтинскому мосту, начальник отряда услышал треск ружейной перестрелки и заключив, что левый берег уже занят неприятелем, послал к Авраменко двух мирных горцев с запискою, в которой просил уведомить может ли он свободно и без особенных потерь достигнуть моста, если же нет — то предписывал удерживать за собою позицию до вечера, а с наступлением ночи отступить вниз по Койсу и, хорошо известною поручику Евдокимову тропинкою, через урочище Бузнатау подняться в Каравай. Граф Ивелич просил разрешения отправиться к двум своим ротам на мост, но Клугенау категорически отказал в этой просьбе, говоря что “граф подвергнется напрасной опасности, проезжая значительное пространство под прицельным огнем, между тем как при ротах находится подполковник Авраменко и другие офицеры, на храбрость и опытность которых можно положиться". Граф Ивелич замолчал, но через несколько минут вышел вперед и начал наблюдать за посланными на мост горцами. Затем, увлекаемый любопытством, он, шаг за шагом, все удалялся от Клугенау и, наконец, приблизившись к мосту, пробежал к ротам. Это произошло около 11-ти часов утра.— Разговаривая с подполковником Авраменко, граф услышал, что один из посланных Клугенау горцев ранен. Подойдя взглянуть на раненого, граф Ивелич и сам был ранен пулею в левую руку. Сделав наскоро перевязку, он послал с прапорщиком Мардмиловичем записку к Клугенау и извещая в ней, что неприятель действительно занимает противуположный берег реки, так что задние роты могут соединиться с [24] колонною подполковника Авраменко лишь под страшным огнем, просил разрешения остаться на ашильтинском мосту, на что Клугенау, узнав о ране графа, изъявил наконец согласие, подтвердив еще раз прапорщику Мардмиловичу, чтобы отступление было произведено отнюдь не ранее ночи. При этом Клугенау отправил к мосту 4-х лошадей для поднятия раненых, но они не дошли по назначению, так как на пути все были перебиты горцами. Между тем, из селения Гимры дано было знать, что около тысячи унцукульцев, перейдя Койсу, приближаются к Гимрам. Клугенау, приказал сказать гимринцам, чтобы они не пропускали их на свои земли и объявили, что они могут встретить русских на своей границе; затем, действительно убедившись в невозможности соединиться без огромной потери о подполковником Авраменко, а с другой стороны хорошо зная, что с имевшимися у него под рукою силами ни в каком случае нельзя предпринять штурма моста, Клугенау решил отойти к гимринскому роднику. Принимая в соображение, что отступая прямою, чрезвычайно трудною и длинною тропинкой, мы могли дать горцам повод предположить в нас робость, и, окружив отряд, раздавить его, Клугенау, хорошо изучивший горскую натуру, решил поразить их своею смелостью. Собрав роты, он двинулся берегом Койсу к Гимрам. Унцукульцы, занявшие противуположный берег, открыли было огонь, но наша цепь сразу осадила их на приличную дистанцию и мы достигли Гимр без всякой потери. Проходя через селение, генерал увидел, что жители, вооруженные с ног до головы, толпились по пути следования его миниатюрного отряда. Проехав селение, Клугенау остановился, слез с коня, сел на камне и, двинув роты далее, потребовал к себе старшин. Они тотчас собрались; за ними потянулись [20] остальные жители и окружили генерала. Тогда Клугенау начал говорить им о поведении унцукульцев в отношении русских и самих гимринцев, уверял, что предлагая им помощь они желали выставить их виновными в глазах русского правительства и подвергнуть разорению и бедствию их семьи. В конце концов, генерал напомнил гимринцам 1832-й год, когда он, в виду ужасного голода среди них и, в довершение несчастия, истребления всех их посевов теми же унцукульцами, помог им продовольствием. Старшины, помня оказанное им в трудную минуту благодеяние, дали слово не только не поднимать оружия против нас, но даже не допустить до этого и унцукульцев. Между тем последние приближались и были не более как на хороший ружейный выстрел; в тоже время толпы гимринцев все прибывали и русский генерал очутился один среди огромной массы вооруженного народа. Спокойно покуривая свою неизменную сигару, смотрел Клугенау на горцев, невольно озадаченных его лихостью и выражением такого безграничного к ним доверия. Наконец, оглянувшись и видя, что колонна, безостановочно двигаясь, уже втянулась в дефиле, приказал подать себе коня; один из почетнейших старшин тотчас подвел ого и взялся за стрема. Не торопясь уселся генерал в седло, сказал несколько приветливых слов жителям и дал нагайку коню. Когда подошли унцукульцы было поздно: Клугенау уже въезжал в паши ряды. Один из гимринцсв, выстрелив в камень, на котором сидел генерал, сказал с досадой: “ведь был в наших руках, да сами мы его упустили!" Взбешенные унцукульцы бросились преследовать нас, но отряд быстро двигаясь вперед, успел ужо миновать опасное ущелье и отступал перекатными цепями. Изредка перестреливаясь с нашими стрелками, унцукульцы к [26] вечеру и вовсе прекратили преследование. Благодаря густому туману у нас был ранен только 1 обер-офицер (прапорщик Спиридович) пулею в ногу навылет. Отряд заночевал на пути. С рассветом 3-го марта, предполагая, что роты подполковника Авраменко ужо прибыли в Каранай, Клугенау выступил туда же. Каково же было его удивление, когда, поднявшись, он узнал от прапорщика Юсуф-бека каранайского, что колонна при отступлении имела жаркое дело, что раненые принесены в Каранай, но что роты еще не прибывали. Вскоре, находившийся в селении раненый поручик Евдокимов подробно выяснил генералу все обстоятельства катастрофы. Генерал-маиор граф Ивелич, получив наконец разрешение Клугенау остаться на мосту, тотчас, как старший, взял в свои руки управление боем. Он хотел немедленно сняться с позиции, но уступил доводам подполковника Авраменко, выставившего все выгоды ночного отступления и опиравшегося на категорическое, настойчивое приказание командующего войсками. Узнав между прочим от проводника, что на предстоявшем отряду обратном пути есть брод, который неприятель легко может занять и тем поставить нас в безвыходное положение, граф Ивелич тотчас дослал туда капитана Костырко с 45-го нижними чинами. Подполковник Авраменко, видя уступчивость графа, успокоился, но вскоре, когда начальник цепи протянутой перпендикулярно гимринской дороге, поручик Писарев, донес, что горцы начали на него сильно наседать — Ивелич снова отдал приказание отступать. Авраменко должен был замолчать перед авторитетом своего прямого начальника — полкового командира — и пагубное отступление началось. Когда поручик Евдокимов очистил мост и подтянулся к резерву, то граф [27] Ивелич приказал ему прикрывать отступление. Едва только наш малочисленный отряд очистил свою неприступную позицию, как горцы, только того и ждавшие, положив доски на перекладины полуразрушенного моста, толпами перешли на наш берег, охватили роты с флангов и заняли командовавшие высоты вдоль предстоявшего нам пути, которые не были заблаговременно заняты графом Ивеличем, несмотря на все представления о том подполковника Авраменко.— Медленно двигаясь под перекрестным огнем, апшеронцы втянулись в крутой и узкий овраг. Увидя их как бы в ловушке, горцы начали скатывать вниз огромные камни, а затем, с потрясающим душу гиком, со всех сторон бросились в шашки. Наша цепь была подавлена превосходством сил и потеснена, но, воодушевленная личным примером поручика Евдокимова, быстро оправилась — и горцы повалились под ударами штыков и прикладов. Завязался ожесточенный бой, в пылу которого граф Ивелич, тщетно упрашиваемый подполковником Авраменко не подвергать себя опасности и отправиться с сильным конвоем вперед, в Каравай, был убит пулею наповал; тело его тихо покатилось в обрыв, но в ту минуту некому было подбирать раненых и убитых. Так без пользы, хотя и со славою, погиб граф Ивелич, поздно сознавший всю безрассудность своих действий и решившийся искупить ее своею кровью. Подполковник Авраменко и поручик Писарев, желавшие воодушевить смущенных смертью полкового командира людей, были изрублены в куски. Потеряв начальников, солдаты были опрокинуты и разбившись на кучки отчаянно защищались. Горцы жестоко наседали на них и прекратили натиски лишь у брода на Койсу, где были встречены капитаном Костырко. Распоряжение покойного графа Ивелича о занятии брода — одно из всех его распоряжений оказалось целесообразным: [28] едва Костырко успел занять высоты над рекой, как показались горцы, но нашим огнем были отбиты и рассеяны. Вскоре затем Костырко услышал ружейную стрельбу, а через несколько времени увидел медленно двигавшуюся к нему вереницу раненых. Отправив их вперед, к Каранаю, он постепенно присоединял к себе отступавших из боя, где кучками, а где поодиночке, апшеронцев; дождавшись же поручика Евдокимова и узнав от него о гибели графа Ивелича и подполковника Авраменко — принял начальство над колонной. Пользуясь выгодами занимаемой им позиции, Костырко дал упоенным успехом горцам жестокий отпор: подпустив их на верный выстрел, встретил беглым огнем, остановил и заставил засесть за камнями и ограничиться перестрелкой, а между тем сам, разделив людей на две части и поручив одну из них поручику Евдокимову, начал медленно отступать перекатами. Вскоре Евдокимов был ранен пулею в правую щеку и принужден отправиться в Каранай; отступление же продолжалось, по-прежнему, методически. Расспросив подробно поручика Евдокимова, Клугенау тотчас послал маиора Быкова с 3-м баталионом апшеронцев на выручку Костырко, но последний обошелся уже без всякой помощи. Остановившись на удобной позиции, он решился дождаться на ней ночи, и, чтобы несколько охладить дерзость горцев, обстрелял партию беглым огнем и, с криком “ура!", внезапно атаковал ее штыками. Горцы не выдержали дружного натиска и рассеялись, а Костырко под покровом наступившей темноты благополучно отступил. Не имея проводника и не твердо зная дорогу, он долго блуждал, пока, наконец, 3-го марта вечером, добрался до Караная. Безрассудное и ничем не объяснимое поведение генерал-маиора графа Ивелича стоило нам [29] убитыми или взятыми в плен одного генерала, 1-го штаб и 1-го обер-офицера (Граф Ивелич, подполковник Авраменко и поручик Писарев.) и 68 нижних чинов и ранеными и контуженными 2-х обер-офицеров (Поручик Евдокимов и прапорщик Мардмилович.) и 35 нижних чинов. Кегорновые мертирки бывшие на ашильтинском мосту, несмотря на убыль лошадей, были благополучно доставлены в Каранай. По сведениям данным Клугенау Джемалом черкеевским, партия, преследовавшая апшеронцев от ашильтинского моста, состояла из чиркатцев, ашильтинцев и унцукульцев; она потеряла до 50-ти человек, в том числе раненым известного мюрида Муллачи, руководившего боем. 4-го и 5-го чисел генерал Клугенау оставался в Каранае, распуская слухи, что намерен лично двинуться к ашильтинскому мосту и, заняв его, внезапно напасть на резиденцию имама с. Ашильта. 6-го же марта, в виду наступления дурной погоды и сильных туманов, возвратился в Темир-Хан-Шуру. Хотя описанная демонстрация и окончилась неудачею, благодаря неисполнению графом Ивеличем настойчивых приказаний генерала Клугенау, но, тем не менее, она вполне достигла цели. Шамиль, при первом известии о движении наших войск, немедленно разослал гонцов по всем аулам Койсубу и Гумбета с приказанием, чтобы жители предназначенные для действий в Андии, против Фезе, по первому призыву спешили к с. Ашильта на защиту своего имама. Таким образом, с горстью людей, несмотря на ужасную погоду, Клугенау оказал весьма ценную услугу Фезе. Это было признано и корпусным командиром, несмотря на рапорт Фезе от 19-го марта 1837-го года [30] № 240-й, в котором последний обвиняет Клугенау в том, что он прельстившись возможностью пожать дешевые лавры за отсутствием тавлинцев, поспешивших в Андию, атаковал такой крепкий пункт, как ашильтинский мост, для чего было надо достаточное число войск с артиллериею; оправдывает поступок графа Ивелича порывом личной храбрости и сомневается, в конце концов, чтобы две некомплектные роты могли продержаться даже день в неприступной позиции. Опровержением взводимого на достойного генерала Клугенау обвинения, служат самые факты: он и не помышлял о штурме моста и захвате с. Ашильты со своими ничтожными силами, но считал демонстрацию, веденную чисто как демонстрацию — не достигавшею цели. Его распоряжения были зрело обдуманны, вполне соответственны обстановке, энергичны, приковали к месту не мало горских сил и не его вина, если мы потерпели неудачу чисто в тактическом смысле.— Что касается графа Ивелича, то нисколько не отнимая у него личной храбрости, позволим себе заметить, что в злополучный день 2-го марта он выказал блистательную храбрость солдата, но полнейшее отсутствие распорядительности начальника. Клугенау не был пророком, старательно удерживая его при себе; вероятно он знал графа с такой стороны, что считал более удобным оставить подполковника Авраменко без его опеки. Что же касается до сомнения Фезе в удобоисполнимости приказания Клугенау держаться на мосту до наступления ночи, то сам Клугенау под Ишкартами, а Пассек под Гилли, показали, что могут значить несколько некомплектных рот в твердых, опытных и искусных руках. Обратимся снова к действиям в Чечне генерала Фезе. 25-го февраля была произведена рекогносцировка вверх по Аксаю к аулу Сагунтай и далее. Это движение, в [31] связи с возведением укрепления при Миските, заставило жителей аулов по р. Яман-су, от селения Балан-су до Билитли, и по р. Аксаю, принести покорность нашему правительству, обеспечив ее выдачею аманатов. Между тем, генерал открыто говорил всем и каждому о своем намерении идти в Андию, а 27-го числа передвинул часть отряда к аулу Аллерой, разработав при этом, на походе, вьючную тропинку для проезда артиллерии. Аллеройцы все возвратились из гор по домам и выслали навстречу нам старшин с аманатами. Таким образом, этот “корень Чечни", по собственному выражению генерала Фезе, был занят без выстрела. На следующий день в Аллерой подтянулся и полковник Пулло с артиллериею и транспортом провианта на арбах, под прикрытием остальной части войск. Отряд расположился лагерем около аула. Решившись продолжать движение в Андию, Фезе 1-го марта приступил к устройству моста через Аксай. Ичкеринцы, заметив наши работы, не замедлили засесть в кустарниках и рытвинах по Аксаю и завязали перестрелку, сделавшуюся до того назойливою и настолько затруднявшею работы, что начальник отряда вынужден был направить против них 5-ый баталион куринцев подполковника Пантелеева. Под покровительством огня орудий, снявшихся с передков на нашем берегу, егеря смело бросились в реку, по грудь в воде перешли ее, и, вскарабкавшись на крутой берег, с криком "ура!" без выстрела, бросились в штыки и опрокинули неприятеля. Это лихое дело разыгранное “на чистоту", перед глазами целого отряда, совершенно обеспечило переправу и мост быстро был окончен. За время с 25-го февраля у нас выбыло из строя 8-мь нижних чинов раненых и контуженных и 5 лошадей. Вслед за тем было приступлено к энергичной [32] разработке дороги к с. Беной, по пути в Андию. Видя все эти приготовления и опасаясь вторжения наших войск, андийцы — не смотря на то, что их аманаты, находившиеся у Шамиля, рисковали головами — прислали снова в наш лагерь депутатов, с тремя аманатами, изъявляя желание покориться. Условия покорности были следующие: 1) принятие присяги на вечное подданство России, 2) выдача 4-х аманатов из лучших фамилий и 3-е) возвращение русских пленных. Кроме того депутаты обещали склонить к покорности население, жившее по рр. Аксаю, Гумсу, Хулхулау и Джалке. Окончив переговоры с андийцами и приведя их к присяге, генерал Фезе, в виду наступавшего мусульманского праздника, отпустил их, разрешив выполнить поставленные им условия в семидневный срок, но двое, депутатов, Мусалов и База, добровольно остались в нашем лагере. Уже одна готовность андийцев, одного из самых значительных и промышленных племен восточного Кавказа, покориться нам и усмирение почти всей восточной Чечни — не могли не отозваться жгучего болью в сердце “собирателя горских земель" и не облегчить дальнейшие наши предприятия. Достигнув главной цели поиска предпринятого в нагорную часть восточной Чечни — покорности Андии — генерал Фезе признал дальнейшее наступление в Андию бесполезным, на тех соображениях, что если бы его малочисленному отряду (три тысячи человек, при 5-ти полевых и 2-х горных орудиях) и удалось, наступая вверх по Аксаю, рассеять неприятельские скопища, то, скрывшись в горах и ущельях, ичкеринцы могли сидеть совершенно спокойно, так как, за недостатком горной артиллерии и вьючного транспорта, мы не могли двигаться дальше. С другой стороны, по мнению Фезе, оставление нами позиции [33] у селения Аллерой и движение вниз по Аксаю, могло во-первых — выманить Уди-муллу, Ташов-хаджи и Али-бека на равнину, где мы не преминули бы разгромить скопища наголову, или же — во-вторых — заставить население успокоиться и в виду нашего удаления разойтись до домам и, таким образом, подготовить почву для мирного склонения ичкеринцев к покорности. По изложенным причинам, отряд 5-го марта перешел в с. Мискит. Горцы, считая наше движение за обходный маневр, весь день не трогались с места, так что Фезе, ожидая пробуждения их деятельности, простоял у Мискита весь день 6-го числа. Убедившись, наконец, что мы действительно отступаем, скопище двинулось вслед за отрядом. Уди-мулла спустился по левому берегу Аксая и его передовые пикеты показались перед нашим фронтом; Али-бек продвинулся к с. Балан-су, а Ташов-хаджи занял высоты над левым нашим флангом. Желая окончательно убедить горских предводителей в полном своем отступлении, Фезе приказал уничтожить мискитское укрепление, в сущности уже для нас ненужное, и в тот же день — 7-го марта — отступил к с. Кошкельды, в 15-ти верстах ниже Мискита, на левом берегу Аксая. На марше, начальник отряда несколько раз посылал по разным направлениям конные партии казаков для освещения местности, но они встречали лишь горские пикеты, издали следившие за нашим движением и тотчас скрывавшиеся в леса. Таким образом, отряд от с. Аллерой до Кошкельды, по чрезвычайно пересеченной и лесистой местности, прошел без выстрела, тогда как при прежних экспедициях каждая сколько-нибудь удобная позиция отстаивалась чеченцами отчаянно и доставалась нам буквально залитою кровью. В перестрелках 3-го и 4-го марта при с. Аллерой [34] мы потеряли 7-мь нижних чинов ранеными и контуженными и 2-х лошадей. У селения Кошкельды отряд простоял лагерем с 8-го по 20-е марта. Стоянка эта между прочими чисто хозяйственными удобствами, представляя центральную позицию, давала Фезе возможность, базируясь на Ташкичу и Амир-Аджи-юрт, откуда подвозилось для отряда все необходимое, наблюдать за пространством от Аргуна до Койсу и от Терека до верховьев Аксая, угрожать Ичкерии по трем направлениям, через с. Мискит, по дорогам и хребтам гор левого берега Аксая и по р. Гумсу (Гудермес), через с. Джугурта и, наконец, если бы положение дел в нагорном Дагестане того потребовало, двумя форсированными маршами перенестись в Шуру. За время расположения лагерем у с. Кошкельды, генерал Фезе приказал прорубить просеку по направлению к с. Мискит, а сам деятельно вел переговоры с ичкеринцами, стараясь склонить их к покорности убеждениями. Оказалось, что Уди-мулла, Ташов-хаджи и Али-бек, не решившись померяться с нами оружием, употребляли все меры, не щадя ни угроз, ни самых заманчивых обещаний, для удержания чеченцев в покорности имаму. Все усилия Фезе и старания андийцев (как они уверяли) в нашу пользу, разбивались о твердость и популярность этих трех фанатиков. Ичкеринцы напр. высылали депутатов в наш лагерь для постановки условий принесения покорности; депутаты уезжали для получения необходимых полномочий, приезжали и опять уезжали и, таким образом, тянули дело. Уди-мулла тоже присылал от себя уполномоченных — и с ними переговоры не приводили ни к какому практическому результату. Тогда, желая сделать горцев более сговорчивыми и уступчивыми, Фезе вновь обратился к наступательным действиям. [35] Узнав, что за время двенадцатидневной стоянки отряда у с. Кошкельды горцы успели преградить завалами и засеками все пути переваливавшие через качкалыковский хребет, генерал решил двинуться к с. Маюртуп и обойдя таким образом занятую неприятелем позицию, угрожать в тоже время вторжением в Ичкерию. 21-го марта отряд двинулся к с. Гурдали, на Гумсе, у подножия качкалыковского хребта и, после небольшой перестрелки с жителями, проследовал далее к Маюртупу. С пути Фезе вернул к Гурдали подполковника Пантелеева с двумя баталионами пехоты и казаками, при одном орудии. Аул был ночью окружен и в нем захвачено 9 непокорных чеченцев и часть рогатого скота. После этого, с 22-го по 25-е марта, отряд прошел через сс. Гельдыген, Автур, Мескир-юрт и Герменчук до Шали, не встретив нигде сопротивления; жители спокойно оставались по домам и выходили к нам навстречу. Селение Шали не оказалось безлюдным; в него переселились даже жители ближайших хуторов, но часть коренных шалинцев все еще продолжала скрываться в лесах и горах в верховьях р. Басса. Старшины уверяли Фезе, что и они не замедлят вернуться по домам, но так как этого не последовало, то генерал двинул войска тремя колоннами в пространство между р. Джалкою и Бассом, вверх по их течению на аулы Ахаин-юрт, Лумик-юрт, Салаин-юрт и Хорочой; прошел все эти селения и уничтожил в лесах много хуторов, зимовников для скота и запасов хлеба. Между тем оставленные без крова чеченцы, усиленные пришельцами из самых дальних аулов, заняли высоты перед с. Лумик-юрт. Генерал Фезе немедленно двинулся против этого скопища и, стянув отряд, развернул боевой порядок. В первой линии стали 3-й баталион куринцев и 2-й апшеронцев с двумя пешими орудиями; [36] во второй — 4-й баталион апшеронцев и 1-й куринцев, с двумя горными единорогами. Кавалерия была поставлена перед первой линией, а прочие войска составляли резерв, под начальством подполковника Пантелеева. Подойдя к неприятельской позиции, Фезе двинул вперед казаков и первую линию. Без выстрела понеслись по отлогости горы казаки, за ними шла бегом пехота и рысили орудия. Горцы не выдержали дружного натиска и были отброшены частью в глубокий и обрывистый овраг, частью вправо, в густой лес, и скрылись из вида. Думая, что с партиею уже покончено, Фезе начал отступление, но горцы снова появились и стали даже наседать. Желая отбить у них эту охоту, генерал поставил скрытно казаков в балке и навел на них горцев. Едва скопище подошло на верный ружейный выстрел, как из овражка выросло несколько сот папах, сверкнули ружейные стволы и прогремел убийственный залп. Чеченцы как бы окаменели от неожиданности, но казаки заставили их очнуться: мгновенно закинув за плечо винтовки, сотни бросились в шашки, опрокинули горцев и, несясь по пятам их, произвели отчаянную рубку. Старшина селения Хорочой попался при этом в плен. Затем, отряд спокойно продолжал отступление и снова стал у с. Шали. 26-го продолжались поиски мелких колонн в окрестностях лагеря, а 27-го, переправившись через Аргун у с. малая Атага, частью вброд, частью же по аробному мосту, устроенному жителями, отряд направился к гойтинскому лесу и расположился лагерем у сс. Чонгурой-Гойта (обоз, с прикрытием) и Устархан. Едва люди успели немного отдохнуть, как Фезе направил подполковника Берзуля с казаками и баталионом пехоты, при одном горном орудии, на устарханские хутора, а сам, с двумя баталионами и одним горным орудием, отправился на розыски последнего убежища разбойника Таиба в Ахбамат-юрте. [37] Приблизившись к аулу, Фезе так быстро овладел им, что сам Таиб едва успел спастись бегством, оставив в наших руках все свое имущество. Между тем подполковник Берзуль захватил в устарханских хуторах несколько сот четвертей зерна, которое за неимением при отраде перевозочных средств пришлось сжечь. По возвращении Фезе и Берзуля, весь отряд сосредоточился в лагере у с. Чонгурой-Гойта. Во время стоянки отряда у сел. Чонгурой-Гойта с 27-го по 30-е марта, к начальнику отряда являлись один за другим старшины и жители гойтинского леса и мартанского ущелья с изъявлением покорности. По выдаче аманатов, они приводились к присяге. Примеру их последовал наконец сам Таиб и его товарищ устарханский старшина Амма со всеми их родственниками и приверженцами и выдали наших пленных. Искрестив последний раз вдоль и поперек окрестности Чонгурой-Гойты малыми отрядами, Фезе двинулся в кр. Грозную и прибыл туда 1-го апреля к вечеру. В продолжение всех этих действий, мы потеряли убитыми и ранеными 18 человек и 10 выбывших из строя лошадей. Потеря горцев била незначительна, так как они приняли за правило постоянно уклоняться от открытого боя с нами. По окончании экспедиции в Чечне Фезе должен был отправиться на Кубань, в распоряжение генерала Вельяминова, но обстоятельства вызвали движение наших войск в Аварию и барон Розен, чрезвычайно довольный деятельностью Фезе в Чечне, поручил ему командование и аварским экспедиционным отрядом. Вследствие этого, направив назначенные для действий в нагорном Дагестане части поэшелонно в Шуру, генерал, через несколько времени, и сам отправился туда же. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 8. 1884 © текст - Юров А. 1884 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). II. Шамиль — третий имам; распространение им в горах своего влияния. Причины и повод занятия нами Аварии. Подготовка к экспедиции, состав экспедиционного отряда. Кружное, тяжелое движение к Хунзаху; занятие и укрепление этого селения. Взятие укрепленного с. Ашильта. Штурм Ахульго. Открытие прямого сообщения с Шурою. Блокада укрепленного селения Тилитль особою колонною. Поражение Али-бека и Сурхай-кадия под Ашильтою. Передвижение к Тилитлю всего отряда. Бомбардирование селения и овладение с боя большею его половиною. Переговоры с Шамилем и очищение горцами Ашильты. Возвращение отряда в Хунзах. Разработка прямого пути в Шуру. Покорение отложившихся аварских деревень. Тревожные вести из южного Дагестана. Спешное возвращение Фезе в Шуру и движение на Самур. Результаты аварской экспедиции. Попытки склонить горцев и Шамиля к добровольному изъявлению покорности. Переговоры генерала Клугенау с Шамилем и их результаты. Не входившая в расчеты кавказского начальства экспедиция в Чечне не была еще окончена, как обстоятельства потребовали не менее непредвиденного движения наших войск в нагорный Дагестан. Побудительной причиной к тому была опасность, угрожавшая аварскому ханству. После смерти Гамзат-бека учение мюридизма не осталось без главы; духовную и светскую власть захватил в свои руки Шамиль, которому суждено было возвыситься на такую ступень власти и могущества в горах, о которой не мог и помышлять ни один из первых двух имамов Чечни и Дагестана. Первый шаг нового имама был не совсем удачен: наголову разбитый в 1834-м году полковником Клюки-фон-Клугенау при с. Гоцатль, Шамиль притих, не предпринимал ничего активного, и, успев уверить наше начальство в своем ничтожестве, начал неусыпно трудиться над распространением и упрочением в горах своего влияния. [39] Результаты этой кропотливой, подпольной работы на лицо перед нами; восстание Чечни в 1840-м году, ичкеринский погром 1842-го года, аварская катастрофа 1843-го года, и наконец “сухарная" экспедиция — сами говорят за себя. Кажущееся бездействие имама не могло однако обмануть Ахмет-хана мехтулинского, по желанию народа, принявшего в конце 1836-года от непопулярного сына Аслан-хана — Магомет-Мирзы-хана — управление аварским ханством, вдававшимся клином в неприязненную нам территорию. Видя со всех сторон надвигавшиеся на Аварию грозные тучи, зная успехи деятельности Шамиля и как бы прозревая будущее, Ахмет-хан решил предложить русским занять столицу ханства — Хунзах — войсками. Хан рассчитывал, что, опираясь на наш гарнизон, аварцы будут в состоянии отстоять себя от всяких покушений Шамиля. Как ни очевидна была вся польза задуманной меры, но к осуществлению ее приходилось приступить очень и очень осторожно из опасения, чтобы злонамеренные люди не перетолковали в дурную сторону прибытия наших войск и не вызвали этим волнения в народе. Во избежание всего этого правитель Аварии секретно снесся с командовавшим тогда 20-го пехотною дивизиею и войсками в северном Дагестане генерал-маиором Фезе, и, выяснив ему все обстоятельства дела, просил взять на себя почин в переговорах о занятии Хунзаха. Вполне доверяя Ахмет-хану и полагаясь на его советы, Фезе поспешил отправить в Аварию прокламации с дружественными предложениями помощи. К правителю он писал особо и извещал его, что в случае согласия народа на содействие с нашей стороны, он немедленно выступит с отрядом в Хунзах. По прибытии нарочного Фезе в Хунзах, Ахмет-хан тотчас приказал объявить, чтобы старшины и почетные жители из всех аварских деревень [40] собрались на совещание в 5-ти верстах от Хунзаха, на р. Тобот. На другой день к назначенному месту собрались жители, прибыл и Ахмет-хан. Прочитав громогласно прокламацию и письмо русского генерала, правитель обратился к народу с речью, в которой заявлял, что он с своей стороны не желал бы видеть в Хунзахе русских, так как аварцы достаточно сильны и храбры, чтобы защищать себя против кого бы то ни было; но, в виду всей важности вопроса, не берет решения его на себя, а просит их обсудить дело всесторонне и сказать ему откровенно свое мнение. Затем хан уехал и прения начались. Вероятно это многолюдное собрание долго не пришло бы к какому-либо положительному результату, если бы не начал говорить старшина сел. Ахальчи Гуссейн-Юсуф-оглы. “Аварцы — воскликнул он — не лучше ли, вместо того, чтобы нас грабили и разоряли эти собаки-мюриды, призвать русских? Они не займут наших домов и не отнимут последнего куска хлеба; они храбры, щедры, великодушны, и никогда еще не гнушались иметь дело с такими бедняками, как мы. Зачем и для кого мы будем их избегать? Не лучше ли зажить с ними в самом тесном союзе? Мы будем богаты, спокойны и пусть тогда попробует кто-нибудь нас обидеть. Еще раз повторяю вам, нам необходимы русские". Эти слова решили все дело. “Пусть приходят русские, наши братья!" кричал народ и бросился толпами к Хунзаху. Получив 25-го января 1837-го года известие о происшедшем, и просьбу хана о присылке войск, корпусный командир решил воспользоваться удобным случаем и стать твердою ногою в Аварии. Считая опасения Ахмет-хана несколько преувеличенными и преждевременными, барон Розен не сомневался однакож, что с наступлением [41] весны Шамиль не останется в покое и вероятно употребит все усилия, для овладения Авариею. Несомненное увеличение влияния имама, в случае удачи, могло доставить нам массу неисчислимых затруднений, а потому корпусный командир ни минуты не медля приступил к необходимым распоряжениям. Цель предположенной экспедиции (Секретное предписание корпусного командира командующему войсками в северном Дагестане генерал-маиору Клюки-фон-Клугенау от 6-го февраля 1837-го года № 153.) была двоякая: во 1-х, уничтожение влияния Шамиля и, во 2-х, утверждение наше в Аварии. Первое необходимо было для сохранения спокойствия в покорных и полупокорных нам владениях, так как с усилением Шамиля, он, по примеру Кази-муллы, не замедлил бы обратиться на них и даже на владения шамхала. Для достижения этого барон Розен считал наилучшим истребление сел. Ашильта — главного притона мюридов - внезапным движением через ашильтинский мост или открытою силою через Гергебиль. Затем имелось в виду наказать унцукульцев, балаханцев, и гумбетовцев, а также произвести рекогносцировку вверх по аварскому и андийскому Койсу, для ознакомления с местностью в виду дальнейших операций в этой части края и чтобы получить понятие о дороге по этой реке и через главный хребет в Кахетию. Впрочем по этому пункту корпусный командир не требовал непременного исполнения и не указывал для этого времени, ставя все в зависимость от обстоятельств. Что же касается до экспедиции в Аварию, то она должна была быть произведена во что бы то ни стало. При занятии Хунзаха генерал Клугенау, которому поручалось начальство над аварским отрядом, предполагал выяснить аварцам, что это делается по просьбе самих жителей, так как русское правительство несмотря на все издержки и [42] затруднения всегда готово защищать тех, которые остаются ему верными, и что, наконец, войска наши останутся в Хунзахе временно, лишь до тех пор, пока не будет упрочено спокойствие и влияние Ахмет-хана. В Хунзахе предполагалось оставить баталион апшеронского полка с двумя горными орудиями. Чтобы пребывание наших войск в Аварии не было жителям в тягость, за все необходимое для отряда: дрова, сено, ячмень, доставку провианта и перевозочные средства предписывалось платить в достаточной мере, Барон Розен предписывал немедленно приступить к заготовлению сухарей, исправить рабочий инструмент, устроить транспорт для возки запасного провианта, вытребовав от Шамхала тарковского необходимое число арб или вьючных лошадей и эшаков. Запасные заряды и патроны, необходимые госпитальные и перевязочные вещи предполагалось поднять на полковых или казачьих лошадях, предоставив Клугенау, в случае их недостатка, войти с представлением о найме обывательских лошадей за умеренную плату. Со дня выступления отряда из Шуры разрешалось производить войскам винную и мясную порцию по положению, а генералам, штаб и обер-офицерам рационы; это же довольствие назначалось на круглый год для будущего гарнизона Хунзаха. На расходы по приготовлениям и ведению экспедиции было отпущено 15 тысяч руб., из которых до 3 тысяч назначалось для пособия тем милиционерам, которые по отдаленности своих домов не будут в состоянии сами себя продовольствовать. Для раненых и больных в Шуре заблаговременно очищались необходимые помещения, транспортировку же их из отряда предположено было производить средствами частей войск или же наймом лошадей у жителей. [43] Имевшийся в кр. Бурной склад патронов и зарядов усиливался; в случае же и затем недостатка в боевых припасах — Клугенау предоставлялось требовать их из Внезапной и Дербента. В отряд был назначен офицер генерального штаба и топограф. Хотя командование экспедиционным отрядом было поручено генералу Клугенау, тотчас энергично приступившему к приготовлениям во всех отношениях, но затем корпусный командир вверил все генерал-маиору Фезе. Эта перемена начальника отряда, так сказать, накануне похода, хотя и мотивировалась официально болезнью Клугенау, но, в сущности, может быть объяснена лишь весьма обострившимися отношениями барона Розена к Клугенау и последнего к Фезе. Итак, под благовидным предлогом, Клугенау уклонился от участия в экспедиции. В состав отряда собранного для движения в Аварию входили: три баталиона апшеронского, два — князя Варшавского и три — куринского полков, всего 8-мь баталионов, не полного впрочем комплекта, в числе 4899 штыков, 12-ть орудий и две мортиры резервной № 2-й батареи 19-й, 4-ре орудия и две мортиры легкой № 8-й батареи 20-й артиллерийских бригад и два орудия конно-артиллерийской казачьей № 6-го роты, всего 18-ть орудий, 4-ре мортиры, и три сборные сотни казаков от моздокского, гребенского, горского, семейного кизлярского и донских №№ 12-го и 30-го полков, всего 343 пики и шашки. По окончании экспедиции в Чечне, командовавший 20-го пехотною дивизиею генерал-маиор Фезе прибыл 1-го мая в Шуру и принял начальство над отрядом. Узнав об этом, Шамиль собрал гумбетовских и койсубулинских старшин на общее совещание. На этом шумном собрании, тогда еще только что оперявшийся имам сильною речью так наэлектризовал массу, что присутствовавшие решили [44] единогласно поддержать всеми силами его власть, беспрекословно повиноваться его приказаниям и немедленно выслать сильные партии к Хунзаху и для занятия кородахского моста через аварское Койсу. Известие об этих решениях не замедлило дойти до сведения генерала Фезе, который с своей стороны предписал Ахмет-хану и хану казикумухскому с милицией, во что бы то ни стало удержать за собою кородохский мост до прибытия нашего отряда, и в тоже время поспешал движением. Войска наши выступили из Шуры в Аварию тремя эшелонами: 1-я колонна (авангард), под начальством куринского егерского полка подполковника Берзуля, двинулась 7-го мая; вторая колонна, того же полка подполковника Циклаурова,- 8-го мая и 3-я — апшеронского пехотного полка подполковника Карцева,— 9-го мая. При второй колонне следовали все тяжести отряда, патронные и палаточные ящики, фургоны, артельные повозки и лазаретные фуры; тысяча арб с 40-ка дневным запасом провианта, 500 четвертей ржаной муки для будущего хунзахского гарнизона, запасный артиллерийский парк и материалы для деревянного моста. С выступлением последнего эшелона, отрядный штаб также направился в с. Урма. В Темир-Хан-Шуре был оставлен воинским начальником опытный боевой штаб-офицер, апшеронского полка полковник Лихарев, с довольно сильным по тому времени гарнизоном из трех мушкетерских рот 3-го баталиона, сводной роты из выслуживших и команды слабосильных и мастеровых апшеронского полка. Верки крепости и форштадт были приведены в оборонительное состояние и вооружены достаточною артиллериею (5-ть орудий), усиленною частью из кр. Бурной (два орудия) и укр. Кази-юрт (одно орудие). На миатлинской переправе оставлена [45] рота апшеронцев под командою поручика Янышева, а Кази-юрт занят также апшеронскою ротою штабс-капитана Лисаневича. При креп. Внезапной был расположен сунженский отряд (6-ть рот куринских егерей, 6-ть орудий и 215-ть гребенских, моздокских, семейных кизлярских, горских и донских казаков) под начальством командира куринского егерского полка полковника Пулло. Вот все меры, которые были приняты для обеспечения нашего тыла. Путь отряда от Темир-Хан-Шуры до аула Кака-Шура пересекал наклоненную долину и был везде удобен для движения повозок. Пройдя живописное селение Мусселим-аул, войска сделали привал. Роты поставили ружья в козлы и отдыхали, пока стягивался обоз. Обоз придвинулся, ударили подъем и отряд снова потянулся далее. До самого Дженгутая дорога была ровная и хорошая; по сторонам ее расстилалась волнистая равнина, покрытая зеленевшими полями. В четыре часа пополудни отряд остановился лагерем на ночлег возле этой деревни, разбил палатки и развел костры. Жители встретили войска с любопытством, но довольно сдержанно, хотя не замедлили вступить с ними в торговлю, продавая чуреки и ячмень. На другой день, с рассветом, двинулись далее. Отсюда начались затруднения с тяжело нагруженным обозом, чрезвычайно затруднявшим марш. От Дженгутая до сел. Дургели, на расстоянии шести или семи верст, дорога была еще довольно удобна: ни гор, ни ущелий, а ровная долина, повсюду превосходно возделанная трудолюбивыми туземцами; но чем дальше, тем дорога делалась хуже, хотя все еще не представляла особых затруднений. Отряд достиг Кака-Шуры благополучно, пройдя в этот день впрочем не более пятнадцати верст. Кака-Шура последняя пригорная деревня и от нее начинается уже хребет. [46] Переночевав по выходе из деревни, отряд вступил в ущелье. На дне его шумел поток, а по левой отлогой стороне лепилась проделанная авангардом дорога; она то шла по ущелью, то поднималась в гору, извиваясь зигзагами, Пройдя от Кака-Шуры верст шесть, войска остановились с тем, чтобы дождаться всего обоза и заночевать; так затруднительна становилась дорога. Отряд шел по хребту; артельные лошади и горские быки с огромными усилиями втаскивали на подъем тяжело нагруженные повозки и арбы. Крики фурштатов и погонщиков-горцев, грохот повозок — все сливалось в какой-то невообразимый гам. К вечеру, наконец, благополучно подтянулся арриергард и огни запылали под артельными котлами. На этом ночлеге войска имели прекрасный подножный корм, столь необходимый для поддержания бодрости конского состава. На другой день с рассветом отряд двинулся далее. Дорога шла в гору, не особенно круто, и авангард, пройдя верст десять до вершины хребта Кизыл-Яр, остановился поджидать обоз, и, стянув его, начал спускаться к речке Урма. Спуск этот был не очень крут и, благодаря местами разработанной дороге, отряд пришел на бивак довольно рано. На другое утро подошел арриергард и у р. Урма собрался весь отряд; приехал и генерал Фезе, которого войска, по выступлении из Темир-Хан-Шуры, еще не видели. Таким образом, в пять дней, отряд успел пройти лишь до сорока верст и благополучно перевалить за хребет в нагорный Дагестан. 12-го мая отряд выступил опять двумя колоннами. С первою отправился сам начальник отряда, а вторая двигалась с обозом, под командою куринского полка подполковника Циклаурова. [47] Перейдя небольшую горную речку Урма в брод и поднявшись на крутой берег, войска несколько верст шли пустынною равниной, а затем вступили в левашинское ущелье, которое до самого с. Леваши также необитаемо и пусто. Довольно обширная деревня Леваши (акушинского общества) была раскинута на верху левой стены ущелья. Возле нее наши колонны опять соединились, кое-как разместились по тесному ущелью и разбили палатки. Вечер был прекрасный; генерал велел играть музыке и горнистам, что тотчас привлекло жителей с. Леваши, от мала до велика. До сих пор войска еще не встречали неприятеля. Акушинское общество, через которое лежал дальнейший их путь, с давнего времени было нам предано, не принимало участия в делах Шамиля и наши войска чувствовали себя там как дома. Это весьма сильное общество, с главным селением того же имени, управлялось умными кадиями и более других благоденствовало. 13-го мая, поднявшись в гору, отряд наконец выбрался из ущелья, и около 8-ми верст двигался каменистою обработанною равниной. Далее шел очень крутой спуск, где каждую повозку приходилось спускать по одиночке, без лошадей, одними людьми; для этого к ней привязывала сзади и с боков несколько веревок, и человек двадцать бралось за лямки. Спустившись, отряд направился мрачным ходжал-махинским ущельем к деревне Ходжал-Махи. Бока его возвышались саженей на двести перпендикулярными скалами, с которых висели огромные камни, готовые ежеминутно обрушиться; внизу же ревел бурный поток, по руслу которого пролегала наша дорога, загроможденная обвалившимися камнями, которые, местами запруживая ручей, заставляли воду низвергаться водопадом. Лошади разбивали подковы по этой адской [48] мостовой и портили себе ноги, телеги ломались, и обоз, не смотря на все усилия фурштатов, едва двигался: одна сломавшаяся повозка останавливала все задние, потому что ее нельзя было объехать. Между тем пошел дождь и дорога еще более испортилась, так что в этот день отряд уже не мог дойти до с. Ходжал-Махи и ночевал на пути, в ущелье. Утром 14-го мая, с целью возможного улучшения пути для следования обоза, в авангард была выслана так называемая саперная команда. В этой команде, впрочем, не было ни одного сапера, а все обыкновенные солдаты; но они были снабжены шанцевым инструментом и делали свое дело превосходно. Генерал Фезе обращал большое внимание на эту, команду, поощрял и награждал ее и никакие скалы не могли удивить наших импровизированных сапер. Дорога проделанная по косогору шла по правую сторону ручья, то поднимаясь, то опускаясь, и, не смотря на разработку, была очень трудна. Версты за две до деревни Ходжал-Махи ущелье несколько расширялось и по обеим сторонам его, от подошвы почти до самой вершины, были раскинуты террасами прекрасные сады. За деревнею начинался довольно крутой спуск, также версты на четыре, до самого Койсу, покрытый садами. Отряд перешел эту речку по небольшому мостику из нескольких бревен, положенных через трещину. На другой стороне реки начинался крутой подъем; войска очень поздно выбрались на вершину и остановились ночевать на небольшой площадке. Утром отряд выступил в цудахарское общество. Дорога пошла еще хуже; она то поднималась довольно круто, то опускалась почти отвесно, а если и шла местами по равнине, то смежные поля до того ее стесняли, что для свободного движения войск приходилось разбирать [49] окружающие их каменные кладки. Поднимать и спускать по этой дороге артиллерию и артельные повозки стоило огромных трудов. В некоторых местах она висела над обрывами, и, чтобы не допустить повозку опрокинуться в пропасть, ее поддерживали несколько человек, ухватившись за веревки, но малейшая неосторожность — и повозка обрывалась, увлекая с собою лошадей и людей. Было несколько и таких случаев, где, кроме лошадей, погибло три человека фурштатов. От этих затруднений, встречавшихся почти на каждом. шагу, обоз беспрестанно ломался, останавливался и растянулся по дороге на значительное пространство. 16-е мая отряд простоял на самом высшем пункте дороги от реки казикумухского Койсу до Кара-Койсу. Оттуда шел опять трудный спуск к последней речке, требовавший большой разработки. Лагерь наш был расположен на небольшой равнине, между вершинами двух гор, из которых правая, занятая нашим пикетом, возвышалась гранитною стеной, совершенно отвесно. Дневка прошла в больших хлопотах о починках и переделках то обоза, то вьюков. Лошади были пущены на плохой подножный корм. До сих пор отряд не был еще тревожим неприятелем; лишь иногда попадались два-три оборванца, может быть посланные Шамилем лазутчики, которые стреляли по отсталым; во время дневки захватили двух горцев напавших на солдата; вообще же, за все время похода, схватили восемь человек. На другой день, 17-го, отряд начал спускаться широким ущельем к р. Кара-Койсу, которая была от нашего бивака верстах в пяти. Левая сторона ущелья была отлога и поросла травою, а правая — утесиста, и лишь изредка покрыта тощими деревьями. Спуск был весьма крут, а дорога почти вся вновь проделана нами; она — то прорезывалась в косогор, то отвесно спускалась в [50] овраг, откуда зигзагами вилась в гору и опять спускалась. Лошади и люди страшно измучились от неимоверных усилий при подъемах и спусках обоза; снова повторились сцены суматохи, ломки, крика, падений и ушибов. Едва к вечеру обоз спустился к Кара-Койсу, где, на небольшой каменистой площадке, был уже расположен лагерь первой колонны. Река в этом месте оказалась быстра, но не очень широка и глубока; вскоре солдаты даже отыскали брод не глубже аршина. У Кара-Койсу оканчивалось цудахарское общество и по ту сторону начинался уже Андалал, отделенный от Аварии аварским Койсу. 18-е мая отряд простоял на месте, потому что впереди не была еще готова дорога; 19-го же целый день переправлялся на противуположный крутой берег, где опять повторились с обозом все прежние затруднения. Каждое орудие было запряжено десятью лошадьми, но подъем был так тяжел, что приходилось назначать еще по двадцати солдат с лямками на каждое орудие. Чтобы хоть сколько-нибудь уменьшить обоз, генерал Фезе приказал изрубить на дрова огромные лазаретные фургоны. На ночлег войска остановились довольно высоко, на другом берегу Койсу, 20-го же двинулись дальше. Вначале дорога шла ущельем по руслу ручья, окаймленного в разных местах полями и деревьями; потом начался опять подъем, едва ли не самый худший из всех пройденных отрядом. Нужно было подниматься версты три в гору по каменистой и крутой дороге и едва к вечеру утомленные люди могли добраться до небольшой деревушки Мурада. От последней все еще продолжался подъем, Лошади совершенно выбились из сил и были заменены людьми не менее утомленными; целая рота едва тянула одну повозку, и, втащив ее на возвышенность, возвращалась за другою. Ночевали без палаток, потому что их негде было разбить. Вечером 23-го [51] мая Фезе перешел по кородахскому мосту на другую сторону реки и на берегу ее, немного поднявшись, расположил войска биваком. После 17-ти дневного трудного марша наш отряд вступил наконец в пределы Аварии. На другой день, двигаясь параллельно Койсу, по его течению, через деревню старый Гоцатль, он прибыл в с. новый Гоцатль и стал биваком. 26-го мая, да рассвете, генерал Фезе двинулся далее и, после незначительной перестрелки с жителями Гоцатля, во время которой мы потеряли 2-х убитых и 3-х раненых нижних чинов, но захватили 14-ть пленных, 126-ть штук разного скота и разнесли селение до основания, остановил отряд на ночлег у сел. Хартикули. Дождь шел всю ночь и промочил людей до костей. Утром солдаты, не сомкнувшие все время глаз ни на минуту, двинулись далее. Последний ночлег отряда перед Хунзахом был на крутой горе Чина-меер. Не успели люди уснуть несколько часов, как заиграли “генерал-марш" и утром 29-го мая, отряд достиг пели экспедиции — Хунзаха — через двадцать дней по выступлении из Темир-Хан-Шуры, пройдя по меньшей мере полтораста верст, с огромным обозом, по ужасной местности. Этот поход в Аварию, по кружной дороге, через акушинское, цудахарское и другие общества, навсегда будет великим примером того, что для русских нет ничего невозможного и что там, где самый смелый туземец едва решался пройти с своим эшаком, русский солдат проехал с троечным казенным фургоном. Едва успели части прийти на место лагеря, как пошел снова дождь и поднялся холодный ветер. Хунзах, находившийся верстах в двух от нашего лагеря, был расположен на неровной плоскости, над пропастью, которая делала его с двух сторон совершенно неприступным. Аул состоял из трех частей или групп [52] строений, разделенных между собою небольшими полями и пустырями. Сакли, иные довольно большие, одинаковой горской архитектуры, были выстроены почти все в два этажа. В нескольких местах стояли, совершенно отдельно от домов, высокие четырехугольные башни, с бойницами в три дли четыре ряда. В конце аула, у пропасти, стоял ханский замок; он представлял большой четырехугольный двор, обнесенный с трех сторон высокою каменною стеною, с четвертой же стороны висевший над пропастью. Жители Хунзаха были очень рады приходу наших солдат и принимали их замечательно радушно; они смотрели на войска как на своих защитников и мстителей угрожавшему им Шамилю. Наши солдаты до того чувствовали себя между ними как дома, что ходили даже без оружия. Тотчас же по прибытии к Хунзаху, Ахмет-хану мехтулинскому, находившемуся в селении, было приказано осветить окрестности мелкими партиями, для получения возможно точных сведений о неприятеле, Отряд простоял на месте 6-ть дней и генерал Фезе за это время исключительно занимался скорейшим укреплением селения, причем старался возможно более обеспечить будущий гарнизон продовольствием и дровами. Ячменную и пшеничную муку можно было достать в изобилии у жителей, доставка же дров была весьма затруднительна. Близь Хунзаха почти вовсе не было леса, так что приходилось командировать целый баталионы в Гоцатль, верст за двадцать; разбирая сакли, дрова навьючивали не только на лошадей, но и на людей. Таким путем, в Хунзахе был сложен запас дров на несколько недель. К 3-му июня хунзахская цитадель была почти окончена и вооружена. Возведенные нами оборонительные постройки заключались собственно в цитадели, отдельном блокгаузе и отдельной башне. Цитадель была устроена на [53] развалинах необитаемого старого ханского дворца или замка; она представляла фигуру четырехугольника, имевшего 60 шагов длины и 68 шагов глубины и была ограничена с трех сторон каменною стеною, 19 1/2 футов высоты, а с четвертой, обращенной к глубокому и отвесному обрыву, замыкалась зданием ханского дверца. Западный и северный фронты ее, обращенные к селению, фланкировались вновь устроенным каменным бастионом, южный и восточный — башнями. Цитадель была расположена довольно выгодно, на высшем пункте и командовала окрестностями. Единственный недостаток ее заключался в том, что новый ханский дворец, с пристройками, и мечеть были слишком близки к южному фронту, Для парализования этого недостатка и расширения эспланады было снесено шесть домов, прилегавших к старому дворцу, одна башня нового дворца совершенно срыта до основания, а другие три понижены в уровень с остальными строениями. В блокгауз был обращен один частный каменный двухэтажный дом, с двором обнесенным каменною стеною, в 140 шагах от цитадели. Он служил промежуточным пунктом между цитаделью и водяною башнею, находившеюся от него в 339 шагах и обстреливавшею резервуар, наполнявшийся водою из протекавшей через Хунзах речки. Резервуар был устроен в 105 шагах впереди башни. Водяная башня была возведена настолько прочно, что могла свободно выдержать помещение горного орудия на 3-м этаже. Все три постройки предположено было соединить капониром из двойной каменной стены, вышиною в 10 фут., с бойницами, водяную же башню с резервуаром — крытым капониром. Весь капонир, от цитадели до резервуара, должен был иметь 584 шага длины. Окончание капонира, возведенного почти до половины, и резервуара — генерал Фезе возложил на гарнизон. [54] На новом бастионе были поставлены два полевых орудия, в водяной башне одно горное, сверх того оставлен еще один горный единорог на случай вылазок. Гарнизон цитадели, на время дальнейших наших операций в Аварии, состоял из 4-х рот: 5-й гренадерской и 13-й мушкетерской апшеронского полка, 7-й мушкетерской — князя Варшавского полка и сводной роты куринских егерей. Временным комендантом Хунзаха был назначен командовавший за смертью графа Ивелича апшеронским полком подполковник Карцев. В цитадели сложены были: 9-ти дневный запас провианта для всего отряда, артиллерийский парк, часть саперного парка, все патронные ящики и помещен весь колесный обоз. С отрядом должны были следовать лишь 6-ть полевых орудий, с 12-тью зарядными ящиками и 15-ть арб под своз артиллерийских принадлежностей, саперного инструмента, больных и раненых. Все остальное — патроны, палатки, артельные котлы с припасами, спирт и двухнедельный провиант — приказано было поднять на вьюках, казенно-подъемными и артельными лошадьми. 3-го июня генерал Фезе произвел смотр войскам отряда, причем, в хвосте дефилировавших перед ним частей шел вьючный обоз. Все необходимое было прекрасно навьючено на лошадей, которых вели в поводу солдаты, с ружьями через плечо. Между тем, по полученным нами сведениям, Шамиль находился близь сел. Тилитль, где Кибит-Магома имел крепкий замок. По всему вероятию, упорным сиденьем там имам хотел отвлечь нас от Ашильты, на которую Фезе намерен был направить первый свой удар. За Шамилем близко наблюдали Магомет-хан казикумухский и Ахмет-хан мехтулинский с милициею, подкрепленною сводным баталионом куринского егерского полка, с [55] командою казаков, при трех горных единорогах, под начальством капитана Тулинского. Для наблюдения за единством действий милиции и капитана Тулинского, туда был послан отрядный квартирмейстер, генерального штаба капитан Бергенгейм. Заслон этот должен был до известной степени маскировать намерения Фезе. 5-го июня отряд наш двинулся к северу, на сс. Унцукуль и Ашильта (Близь последней, на неприступном утесе Ахульго, находилось семейство и все имущество Шамиля, под охраной значительной партии преданных ему мюридов.), оставив во временном хунзахском лазарете, помещавшемся нока в блокгаузе, 2-х раненых, 3-х контуженных и 55-ть больных нижних чинов. Прибыв вечером 5-го числа на ур. Соук-Булах, в верховья унцукульского ущелья, авангард главного отряда имел первую: встречу с неприятелем. Партия из нескольких сот койсубулинцев, заняв вершину горы Бетль, завязала перестрелку, впрочем без особенного для вас вреда: мы потеряли лишь одного нижнего чина раненым. На следующий день горские позиции были обойдены; унцукульцы тотчас явились с покорностью, другие же койсубулинцы спаслись бегством. Взяв от унцукульцев заложников и обязав их возвратить всех наших беглецов и пленных, авангард быстро двинулся за бежавшими к с. Ашильта. Ашильта, одна из самых воинственных койсубулинских деревень, лежала на правом берегу андийского Койсу, почти на половине обрывистого и обширного свата к этой реке горы Бетль. Слева, если смотреть со стороны наступления наших войск, над ней возвышалась почти перпендикулярные скалы, справа — она дугообразно окаймлялась глубоким отвесным обрывом, в который низвергался водопадом протекавший перед самою [56] деревнею ручей. Версты за три не доходя аула начинались о обеих сторон террасированные сады. В селении засело до пяти тысяч отчаянных мюридов, решившихся защищаться до последней капли крови. Вся наша кавалерия, в том числе и чеченская дружина, присоединившаяся к отряду при движении в Аварию, поддержанная 3-м куринским и 2-м апшеронским баталионами, при одном горном единороге, под командою подполковника Берзуля, проскакав через с. Бетль, догнала бежавших койсубулинцев и, после короткой перестрелки, отбила часть имущества и скота жителей деревни и захватила 2-х человек в плен, в том числе одного из почетнейших бетлинских старшин. Дело это стоило нам одного раненого, одного контуженного казака и 3-х раненых лошадей. Койсубулинцы потеряли нескольких всадников ранеными. Авангард наш в ожидании главных сил расположился биваком. Вслед затем сс. Бетль, Моксох и Иколита изъявили нам полную покорность. Пример их повлиял на настроение умов и в некоторых других койсубулинских аулах. Вообще, при принятии покорности от селений, изъявлявших на то желание, Фезе, руководясь инструкциею корпусного командира (предписание от 6-го февраля 1837 года № 153), ставил горцам следующие условия: 1) выдача аманатов, 2) уплата годовой подати, по одному барану с двора, 3) внесение штрафа (скотом; так напр. Унцукуль представил 40 штук рогатого скота, Моксох 50 баранов, а Бетль — 200 баранов). Все это подтверждалось присягою на верноподданство России и подписью старшин и почетных жителей селений. Разработка дороги от Хунзаха через хребты Арак-тау и Танустел-бал на бетлинскую гору представила опять почти непреодолимые затруднения, так что арриергард с полевою артиллериею догнал авангард лишь 8-го июня. [57] В тот же день генерал Фезе произвел рекогносцировку с. Ашильта. Близь селения были замечены завалы. Самое селение, окрестные высоты и завалы кишели горцами. По сведениям от лазутчиков ими предводительствовали Али-бек и Сурхай-кадий; уверяли, что в селении находился и Уди-мулла. Окончив рекогносцировку, начальник отряда решил 9-го числа, по устройстве спуска с бетлинской горы, придвинуться к Ашильте. Между тем, получено было донесение, что капитану Тулинскому вместе с милициею удалось принудить Шамиля, Кибит-Магому и Ташов-хаджи укрыться в башне и укрепленной деревне Тилитль. Узнав, что тилитлинская партия весьма значительна, Фезе двинул форсированный маршем из с. Цатаных (у хребта Арак-тау) через Хунзах к Тилитлю 2-й баталион князя Варшавского полка, при 2-х кегорновых мортирках, с подполковником Бучкиевым, приказав ему присоединить к себе из хунзахского гарнизона еще 5-ю гренадерскую роту апшеронского полка. Штаб-офицеру этому было вменено и обязанность, приняв начальство над всем сосредоточенным у Тилитля отрядом, тесно блокировать деревню; в случае же если обстоятельства позволят, действовать решительно. Милиция назначена была в помощь пехоте, для охранения ее тыла и флангов от нечаянных нападений и поддержания сообщения с Хунзахом. Подкрепление это прибыло совершенно кстати, так как неприятель, как оказалось, не замедлил перейти к активной обороне. В ночь с 7-го на 8-е июня, Шамиль, Ташов-хаджи и Кибит-Магома. сделали вылазку из замка и селения Тилитль с целью прорваться сквозь линию обложения. Горцы были встречены 2-м баталионом князя Варшавского полка, под командою маиора Дягилева, и, после отчаянного кровопролитного боя, опрокинуты и преследуемы [58] по пятам до самого замка. Увлеченные успехом храбрые графцы полезли было на стены замка, но начальник отряда, подполковник Бучкиев, щадя людей расстреливаемых на выбор, вернул их на прежнюю позицию. Потеря наша и без того была значительна: убито 2 обер-офицера (Штабс-капитан Чертков и прапорщик Тулушев.) и 92 нижних чина, ранено 3 обер-офицера (Штабс-капитан Кривоносов, поручик Чичинадзе и прапорщик Боризев.) и 183 нижних чина, контужен 1 штаб-офицер (Командир баталиона, маиор Дягилев.). Неприятель понес огромный урон: все поле было устлано трупами; потеряв до 100 убитыми, горцы имели массу раненых. В числе убитых находились первый андийский мюрид Газиол и известный джарский мулла Гамазан. 9-го июня, спустившись с бетлинской горы на унцукульское плато, главный. отряд двинулся к Ашильте и, верстах в 4-х от селения, встретил мюридов, койсубулинцев и гумбетовцев, занимавших весьма крепкую позицию, к которой по левому берегу реки Бетль вела только одна узкая тропинка, пролегавшая против неприятельского правого фланга. Этот фланг примыкал к отвесным скатам бетлинской горы, фронт был прикрыт обрывистым берегом реки, не понижавшимся до самого впадения ее в андийское Койсу, а левый фланг упирался в глубокий и непроходимый овраг. Завязалась перестрелка, а вслед затем 3-й баталион куринцев, под командою подполковника Берзуля, поддержанный 1-м и 2-м апшеронскими баталионами, несмотря на убийственный огонь горцев, бросился в штыки, сбил их с позиции и, не давая опомниться, погнал по скалам и оврагам к Ашильте. Горцы, впрочем, пользовались террасами садов и уступали нам каждый свой шаг с боя. [59] Упорная резня в садах продолжалась около трех часов, пока наши войска не подошли наконец к Ашильте. Эта многолюдная деревня, имевшая до 500 домов, находилась на обрывистом левом берегу небольшой речки и была построена амфитеатром на отлогости скалистого перевала, через который идет дорога к с. Чиркат, на аварское Койсу; правая часть ее простиралась до отвесной бетлинской горы, а левая — прикрывалась глубоким руслом речки, против самой деревни образовавшей водопад. Деревня была приведена в оборонительное положение: окна и двери домов заложены камнями или бревнами; улицы и все выходы из деревни баррикадированы подручным материалом, деревья и строения на правом берегу реки, которые могли облегчить подступы атакующему, были уничтожены; в каменных стенах домов, возвышавшихся один над другим, были пробиты бойницы. На перевале, по флангам селения, находились две фланкировавшие его каменные башни. В Ашильте заперлось до 2000 отчаянных мюридов, давших на коране клятву победить или умереть. По сосредоточении отряда, генерал Фезе тотчас сделал все распоряжения для штурма; в первой линии стали три колонны: левая, под начальством апшеронского полка маиора Шнитникова, из 3-й карабинерной, 8-й и 9-й егерских рот куринского полка и 1-й гренадерской роты апшеронцев; правая колонна, апшеронского полка маиора Фукса, из 3-х рот 2-го баталиона того же полка и спешенных линейных и донских казаков, под командою семейного кизлярского казачьего полка есаула Алпатова, конной чеченской и шамхальской милиции; средняя колонна, подполковника куринского полка Берзуля, из 3-й гренадерской, 6-й и 15-й мушкетерских рот апшеронского и 7-й егерской роты куринского полков. Общее начальство [60] над 1-го линиею было возложено на подполковника Берзуля. Начальник отряда находился при средней колонне. Во 2-й линии были расположены 2-й баталион куринцев, 2-я мушкетерская рота апшеронского полка и спешенная сотня казаков, под начальством куринского полка подполковника Циклаурова. В резерве и для прикрытия артиллерии, задержанной крайне пересеченною местностью, оставлены были 4-й баталион апшеронского и три роты 3-го баталиона князя Варшавского полков. Видя, что войска рвались в бой и как бы читая на лицах солдат уверенность в победе, генерал Фезе, не дождавшись артиллерии, двинул первую линию на штурм. Впрочем, через несколько времени, с неимоверными усилиями, прибыли два горные единорога, успевшие поддержать огнем среднюю колонну. Сбросав ранцы, колонны в грозном молчании двинулись и, подойдя к деревне, с воодушевляющим “ура!" бросались в штыки. После долгой отчаянной борьбы, левая колонна маиора Шнитникова, вскарабкавшись по обрывам и карнизам скал, спустилась по руслу высохшего ручья вниз и ворвалась в деревню, имея в голове 3-го карабинерную роту куринцев штабс-капитана Пулло. Врезавшись клином в горские толпы, храбрый Шнитников, вскоре тяжело раненый, очутился в отчаянном положении. На роты со всех сторон и сверху, посыпались градом пули; горцы, окружив горсть наших солдат, с гиком бросились в шашки. Прислонившись тылом к ряду сакль на небольшой площадке, наши храбрецы упорно держались, хотя ряды заметно редели. Но помощь уже была близка. В то время как левая колонна ворвалась в деревню, правая — маиора Фукса — быстро двинулась в обход. Не смотря на ужасную местность, отважные апшеронцы штыками выбивали горцев из садов, овладевая террасою за [61] террасою. Наконец, пройдя деревню, они увидели курган, занятый горским резервом, с рядом водруженных впереди значков. Но теряя ни минуты, маиор Фукс бросился на этот резерв, разметал его штыками и обратил в полное бегство по дороге к Чиркату. За беглецами мало по малу последовали и засевшие в деревне. С этого момента наша левая колонна могла вздохнуть свободнее; она немедленно перешла в наступление по направлению к входу в аул и тем дала возможность и средней колонне тоже проникнуть в Ашильту с фронта. Впереди последней шла 3-я гренадерская рота апшеронского полка штабс-капитана Вагнера. Дело приняло иной оборот; начался ожесточенный, рукопашный бой в саклях на штыках и кинжалах. Прислоненные к стенам, возвышавшиеся одна над другой и соединенные между собою проломами, сакли представляли бесконечный лабиринт темных и узких переходов, наполненных фанатиками, решившимися умереть с оружием в руках. Бой за обладание селением, где каждый дом представляет как бы редюит, без сомнения самый ужасный; все рассыпалось, смешалось, кололо, рубило, дралось камнями, прикладами и вообще всем тем, что попадалось под руку. Управление боем окончательно выскользнуло из рук начальников и личное мужество и сила решали дело. Обезумевшие и озлобленные горцы отчаянно лезли на наших солдат и падали под штыками. Особенно потрясающая душу бойня шла в саклях. Пощады не просили и пленных не брали. Генерал Фезе непосредственно следил за всеми перипетиями боя; его видели то там, то здесь, среди сражавшихся, с шашкою наголо. Наконец, к 2-м часам пополудни, Ашильта была взята и зажжена, но в некоторых саклях резня не прекращалась до самого вечера. [62] Выбитые из деревни, горцы собрались за нею на хребте и, ободряемые криками мулл, шесть раз ожесточенно бросались на приступ, с целью снова овладеть аулом, но все их усилия разбились о железную стойкость наших солдат. Отразив последний натиск, наши колонны сами двинулись в атаку и, опрокинув горцев, обратили их в бегство. Неприятель рассеялся; главная часть скопища, пройдя мост через андийское Койсу, зажгла его и укрылась в с. Чиркат, другая часть бежала вверх по правому берегу река, а третья — спаслась в замок Ахульго, на берегу Койсу, несколько ниже Чирката. 2-й куринский баталион, подоспевший в дело, был двинут вперед, по пятам главной массы бежавших горцев, но наступление. сумерек положило конец преследованию и он занял позицию на командующей высоте, над Чиркатом, в двух верстах от Ашильты. 9-е июня 1837-го года имеет заслуженное право на почетное место в летописях кавказской войны. Этот блистательный штурм грозного аула одною пехотою, почти без подготовки атаки артиллериею, обошелся нам весьма дешево: 28 убитых нижних чинов, 1 штаб-офицер, 8 обер-офицеров (Апшеронского полка маиор Шнитников, штабс-капитанв Вагнер и Ктитарев и прапорщик Скворцов; куринского егерского — штабс-капитан Пулло, поручик Терентьев и подпоручик Турнаев; казачьих полков: семейного кизлярского — есаул Алпатов и горского — хорунжий Гокинаев.), 107 нижних чинов, 3 милиционера раненых и 1 обер-офицер и 39 нижних чинов контуженных. Лошадей ранено 9-ть. На поле битвы осталось 87 горских трупов, не считая тел сгоревших в домах и погребенных под их развалинами; вся дорога от Ашильты до Чирката была залита кровью унесенных неприятелем раненых и убитых. По слухам, между последними находился и Уди-мулла. [63] В наши руки досталось много оружия, часть имущества ашильтинцев, 300 баранов и коз. Пленных взято не было, что объясняется упорством оборони и ожесточением наших солдат. Покончив с Ашильтою, Фезе сосредоточил все внимание на Ахульго (“Ахульго" значит сборный пункт на случай тревоги.) где находилось семейство и имущество Шамиля и ашильтинцев, а также 60 аманатов, взятых имамом в залог покорности от разных племен. Замок Ахульго, прославившийся нашими кровопролитными штурмами в 1839-м году, представлял собою огромную глыбу камня, около двух верст в окружности, омываемую с трех сторон Койсу с совершенно отвесными берегами и соединявшуюся с ашильтинскою горою узким перешейком, по которому нельзя было идти даже рядами. Перешеек этот был единственным путем в замок и оборонялся двумя башнями, соединенными стенкою с бойницами. Башни сообщались с площадью Ахульго крытым капониром, за которым, поперек плато, шел солидный завал из земли и туров. Позиция горцев сильно фланкировалась с командующих высот левого берега Койсу. На следующий день после ашильтинского штурма, т. е. 10-го июня, 4-й баталион апшеронского полка, под командою маиора Педяша, расположился против перешейка, блокировав таким образом замок. Одновременно, на избранных пунктах, были устроены две батареи для 4-х кегорновых мортирок и горного единорога и приступлено к разработке ашильтинского спуска для подвоза полевых орудий для бреш-батарей. Вслед затем была занята тремя ротами князя Варшавского полка высота, увенчанная башнею (почему-то оставленною горцами), лежавшая по правую сторону замка и отделенная от него речкою впадавшею в Койсу. Графцы [64] быстро возвели батарею для одного горного единорога и двух кегорновых мортир. По окончании всех этих работ, в 3 часа пополудни 12-го июня, была начата бомбардировка замка и продолжалась без перерыва, всю ночь. Огонь нашей артиллерии был настолько действителен, что к утру почти все горские укрепления были разрушены, Тогда маиор Педяш со своими апшеронцами, под покровительством огня батарей и 3-х рот графцев, быстро бросился на замок. Солдаты, помогая друг другу, взобрались по отвесной крутизне в башню, после короткой штыковой свалки выбили тавлинцев и преследовали до пещер у самого Койсу, не смотря на убийственный огонь бежавших после ашильтинского погрома гумбетовцев и ашильтинцев, засевших на высотах левого берега. В замке было найдено 3 фальконета, значительно способствовавших обороне, много оружия, съестных припасов в часть скота и имущества ашильтинцев. 13-е и 14-е числа были посвящены на захват укрывшихся в пещерах и продолжавших упорно защищаться мюридов, поддерживаемых деятельным ружейным огнем с левого берега. С чрезвычайным трудом и опасностью маиору Педяшу удалось взять в плен 78-мь горцев, в том числе ашильтинского кадия Махма-Кази и беглого унцукульского кадия Нур-Магомета. 60-т аманатов, находившихся в пещерах, были тотчас освобождены. Мы потеряли убитыми 8-мь нижних чинов, ранеными 2-х обер-офицеров (Апшеронского полка подпоручик Колышко, князя Варшавского полка подпоручик Нацвалов.) и 10-ть нижних чинов и контуженными 2-х обер-офицеров (Прикомандированный к семейному кизлярскому казачьему полку подпоручик Матус и зауряд-хорунжий Кособрюхов.) и 1-го рядового. На [65] месте боя валялось много горских тел; не мало трупов было похоронено неприятелем во время осады. Взятие Ашильты не замедлило принести свои плоды: когда после штурма селения генерал Фезе распорядился об открытии сообщения с Шурою и о доставке оттуда продовольствия, то унцукульцы охотно согласились за весьма умеренную плату (за лошадиный вьюк 3 р. 50 к., и за эшачий 80 к.) заняться перевозкою провианта из Шуры в Хунзах, не требуя себе никакого прикрытия. 13-го июня подполковник Берзуль, с баталионом пехоты и сотнею казаков, при одном горном единороге, заняв гимринский мост, образовал как бы этап между Шурой и Хунзахом. Вслед за этим в Шуру были отправлены больные, раненые, пленные и аманаты, а оттуда потребовав провиант и порох. По овладении Ахульго и разорении до основания домов и садов Ашильты, начальник отряда намеревался расположиться у Гергебиля, для лучшего обеспечения движения транспортов из Шуры, но Шамилю удалось поднять против нас все общества обитавшие у верховьев андийского Койсу (Тинды, Богоз, Богулял, Каляло, Ансальта и др.). Под предводительством известного тиндальского главы Аличо-Махма, они, спустившись левым берегом реки, присоединились у игалинского моста к гумбетовцам, предводимым Али-беком и Сурхай-кадием. Все скопище, доходившее до 12,000, переправившись через Койсу, внезапно обрушилось на нашу позицию у Ашильты (2-й баталион куринцев), стараясь обойти левый ее фланг, упиравшийся в бетлинскую гору. Все нападения горцев были отбиты с уроном: на левом фланге маиором Фуксом с 3-мя ротами апшеронцев, в центре 2-м баталионом куринцев подполковника Циклаурова, н на правом фланге — сводным баталионом апшеронского [66] полка, подкрепленным казаками, под личною командою начальника отряда. Несмотря на это, горцы повторяли натиски и рукопашный бой на всем протяжении нашей позиции прекратился лишь с наступлением сумерек. Видя, что тавлинцы намереваются возобновить на следующий день бой, и, пользуясь несоразмерным превосходством сил, окружить нас со всех сторон, Фезе признал необходимым стянуть войска к левому флангу, на более сосредоточенную позицию. Движение было произведено с наступлением ночи, но горцы, зорко следившие за всем у нас происходившим, не ожидая рассвета, завязали бой, продолжавшийся до самого утра. Отличная стойкость апшеронцев маиора Фукса и егерей Циклаурова, в соединении с метким огнем артиллерии, дала нам возможность отбить все натиски. Ожесточение с обеих сторон дошло до того, что когда от проливного дождя ружейные замки замокли и патроны были расстреляны, то в дело были пущены камни. Наконец, около полудня 16-го числа, все части были сосредоточены на новой позиции. Прибытие от гимринского моста подполковника Берзуля, с тремя ротами, вызванными генералом Фезе, дало совершенно иной оборот делу: горцы, не ожидая нашей атаки, отступили к игалинскому мосту и рассеялись. Изнеможение наших войск, дравшихся более 24-х часов сряду под проливным дождем, при густом тумане, и недостаток зарядов и патронов, не позволили нам преследовать неприятеля. Отряд расположился лагерем близь с. Ашильты. Потеря наша в двухдневном бою была весьма значительна: убиты один обер-офицер (Апшеронского полка прапорщик Пиршецкий.), нижних чинов 32, ранено три обер-офицера (Апшеронского полка штабс-капитан Ермолаев, поручик Трофимов и 20-й артиллерийской бригады легкой № 8 батареи прапорщик Безпятов.), 93 [67] нижних чина и контужено три обер-офицера (Апшеронского полка капитан Костырко, штабс-капитан Лысенко н поручик Безрукий.) и 35 нижних чинов. 12 казачьих и 11 артиллерийских лошадей выбыло из строя. Неприятель, вопреки своему обычаю, оставил на месте битвы много тел. 17-го июня отряд спустился к Унцукулю, жителя которого встретили войска очень дружелюбно, а получив из Шуры провиант, 19-го вновь поднялся на гору Бетль. С этой позиции, через г. Арак-тау, Хунзах и голотлинский мост (на аварском Койсу, проходимый только для пешеходов и лошадей), отряд выступил 23-го июня, в три дня передвинулся к Тилитлю, как раз в то время, когда на окрестных горах показались скопища анцухцев, карахцев и друг. намеревавшихся прорвать линию блокады и выручить Шамиля. Увидя прибытие подкреплений к облегавшему Тилитль уже около месяца отряду, горцы остановились, а когда, 27-го, казикумухская и мехтулинская милиция, поддержанная частями пехоты, перешла в наступление — то партия скрылась и разошлась по домам. В ожидании полевой артиллерии, направленной из Хунзаха, под прикрытием куринского и апшеронского баталионов, через Гоцатль, на кородахский мост, и через общество Куяда,— генерал Фезе приказал поспешно разработать дорогу от Кородаха до Тилитля, а между тем, с каждым днем все более и более стягивал кольцо, опоясывавшее Тилитль со всех сторон, не смотря на сильный ружейный и фальконетный огонь горского гарнизона. Тилитль, один из самых неприступных горских аулов, расположен на одной из отраслей хребта Чаро, на площадке, которая с трех сторон обрывается отвесными высокими скалами, а с четвертой — примыкает к крутому [68] возвышающемуся над нею утесу. В Тилитле было около 600 домов, расположенных почти вплотную: только две-три узкие улицы и, посредине, небольшая площадь. Укрепленные сакли сами по себе представляли непрерывную ограду селения, но, кроме того, в более доступных, сравнительно, местах, была устроены завалы и девять башен, пять на голотлинской стороне, от Хунзаха, и 4-ре — на куядинской. С хунзахской стороны также отлично могло служить для обороны кладбище с каменными памятниками. По ущелью, по обе стороны аула, шли террасами поля, садов же почти совсем не было. Тотчас по прибытии артиллерии, два орудия были поставлены с голотлинской стороны и метким огнем разбили три башни. Этот огонь произвел почти панику в населении Тилитля, в описываемое время еще мало знакомом с действием наших орудий. Пользуясь этим, пешая аварская милиция и стрелки заняли небольшой, примыкавший к аулу сад и часть крайних сакль, полуразрушенных ядрами и потому брошенных жителями. На другой день, 3-го июля, было начато бомбардирование селения и со стороны Куяды. Артиллерия действовала поразительно: еще три башни почти были срыты, сакли рушились. Тогда начальник отряда двинул на штурм три роты 4-го баталиона куринцев, под командою капитана Тулинского, поддержав их ротою грузинского линейного № 11-го баталиона и 8-го и 9-го мушкетерскими ротами графцев. По грудам камней, сквозь дым и пламя, лезла куринцы и графцы на приступ; сакли пылали, рушились и погребли под развалинами не одну жертву. После ожесточенного боя, колонне этой удалось занять развалины башен и утвердиться в части аула, тотчас разрушенной. Вскоре были разрушены артиллерийским огнем и остальные три башни. Мы потеряли в этот день убитыми одного обер-офицера и 27-м рядовых [69] и ранеными одного обер-офицера и 48-м рядовых. Урон неприятеля, принимая во внимание сосредоточенный огонь артиллерии и отчаянную штыковую свалку, должен был быть значителен. Вечером лазутчики доставили известие о том, что новые скопища из окрестных племен собираются на выручку блокированного Тилитля и генерал Фезе поспешил назначить общий штурм на 5-е июля. Для этой цели были сформированы две колонны, под общим начальством куринского полка подполковника Циклаурова. Правая из 2-го баталиона и 8-й и 9-й мушкетерских рот князя Варшавского полка, под командою подполковника Бучкиева, и левая — капитана Колодько — из 2-го баталиона куринских егерей. Обе колонны должны были быть направлены со стороны Голотля на верхнюю половину аула, отделенную от нижней глубоким оврагом, кладбищем и площадкой. Для отвлечения внимания горцев от намеченных пунктов атаки, 5-ть апшеронских рот маиора Фукса должны были демонстрировать по ущелью р. Тилитлинки, одновременно с подполковником Берзулем, наступавшим по левому берегу реки со своим 3-м куринским баталионом и 3-ю гренадерскою и 7-ю мушкетерскою ротами графцев. Едва забрезжил свет, грянула сигнальная пушка — и войска, до сих пор безмолвно стоявшие под ружьем, мгновенно пришли в движение. Штурмовые колонны, направленные генерального штаба капитаном Бергенгеймом, с барабанным боем, без выстрела быстро двинулись вперед и, не смотря на сильный ружейный огонь, под градом нуль, на штыках ворвались в деревню. Первыми вошли в аул: в правой колонне — подпоручик князь Авалов с 5-ю мушкетерскою ротою графцев, а в левой — капитан Колодько с 6-го ротою куринских егерей. Тогда начался ожесточенный рукопашный бой за обладание [70] каждым домом, каждым подвалом, представлявшими как бы ряд малых редюитов. Повторились все ужасы ашильтинского штурма. Исступленные мюриды, защищая своего имама, дрались с замечательным упорством; несколько раз они бросались из нижней части селения в верхнюю и лишь только после ряда отбитых нами натисков и заметив угрожающее движение двух демонстративных колонн, засели в ограде нижней половины аула и ограничились пассивною обороною. Наконец, Шамиль, видя готовность нашу довести штурм до конца, выслал парламентером доверенного своего мюрида Дауд-хаджи. Тогда, часов в 6-ть пополудни, на одной из батарей ударили отбой и начались переговоры; тем не менее перестрелка в ауле не скоро еще прекратилась. Вечерело. Два противника, расположенные в ауле друг против друга, изредка разнообразили время скучного ожидания, переругиваясь между собою. На другой день войска были выведены из занятой ими с боя большей половины аула и стали на высотах над Тилитлем. Весь этот день и следующий — шли переговоры с имамом. Пользуясь перемирием, жители и гарнизон селения выползли на свет Божий из душных, заваленных трупами сакль и песнями и молитвами благодарили Аллаха за свое избавление. С высот, на свободе, мы отлично могли рассмотреть горское воинство и особенно мюридов, прибывших с имамом: они резко отличались от оборванных тилитлинцев, были прекрасно вооружены, одеты и казались чем-то регулярным среди остального горского сброда. К вечеру 6-го июля переговоры кончились. Шамиль, Ташов-хаджи, Кибит-Магома и карахские кадии Абдуррахман и Омариль-Махма изъявили покорность, присягнули в том, в присутствии назначенных Фезе депутатов, [71] подписавшись на особом листе и выдали 3-х аманатов, в том числе малолетнего племянника Шамиля. Кроме того имам прислал генералу особое письмо (приложение I). Способ изложения этого письма настолько не понравился Фезе, что он, по отступлении уже от Тилитля, поручил Магомет-Мирзе-хану, переговаривавшемуся от лица генерала с Шамилем, заменить его другим, тон которого более приличествовал бы сношениям русского генерала с предводителем скопища дикарей. Когда наш отряд был уже на обратном пути, в куядинском ущелье, начальник отряда получил второе исправленное послание имама (приложение II), мало впрочем разнящееся от первого документа. Принятие генералом Фезе подобных писем, удостоверявших заключение мира с Шамилем, было ошибкою в политическом смысле: оно официально закрепило за имамом в глазах туземцев титул светского и духовного владыки непокорных нам обществ, тогда как до сих пор только он сам и считал себя их повелителем. С 3-го по 6-е июля ми потеряли убитыми 4-х обер-офицеров (Куринского полка штабс-капитан Эльман, подпоручик Гринев, прапорщик Хватков и князя Варшавского полка подпоручик Пищулин.) и 60-т нижних чинов, ранеными 3-х обер-офицеров (Куринского полка поручик Циклауров, князя Варшавского полка поручики князь Авалов и Заикин.) и 203 нижних чина и контуженными 2-х обер-офицеров (Куринского полка капитан Колодько и князя Варшавского полка поручик Бучкиев.) и 18-ть нижних чинов. Узнав о штурме Тилитля и его последствиях, скопища Али-бека и Аличо-Махма, вновь массировавшиеся у хидатлинского моста на аварском Койсу, поспешили разойтись, а хидатлинцы и карахцы прислали в наш лагерь почетных лиц с уверениями в своей преданности. [72] 7-го июля, вследствие сообщения Магомет-Мирзы-хана, что мюриды не решаются очистить с. Тилитль, так сказать, под дулами наших орудий, отряд через куядинское ущелье и кородахский мост двинулся обратно к Хунзаху и прибыл туда 10-го числа. Впрочем, довод этот был только предлогом, за который ухватился генерал Фезе; в сущности же его понуждало к отступлению полнейшее материальное расстройство отряда, громадная убыль людей и недостаток в боевых припасах. От начала экспедиции выбыло из строя убитыми, ранеными, умершими и больными 4-ре штаб, 26-ть обер-офицеров (в том числе 14-ть ротных командиров) и около тысячи нижних чинов. Потеря в лошадях была также значительна, половина же всего конского состава едва волочила ноги. Из 10-ти горных единорогов — пять подлежали браку. Обоза, даже арб, взятых для движения в горы у обывателей, почти не существовало. Люди износили свою одежду и обувь и ходили в каких-то рубищах. По выступлении наших войск от Тилитля, селение было очищено горцами; они разошлись по домам, а Шамиль отправился в Ашильту, обещая жить спокойно и не вмешиваться ни в какие дела. По прибытии в Хунзах, казикумухская милиция, находившаяся более двух месяцев в отсутствии из своих домов и терпевшая крайнюю нужду в продовольствии, была на время распущена, Ахмет-хан же, с мехтулинскою и аварскою милициею, расположился в Хунзахе. Предметом дальнейших забот генерала Фезе было прикрыть подвоз боевых и продовольственных припасов для гарнизона Хунзаха и частей действовавшего отряда; возможно улучшить прямой путь из Шуры к Хунзаху и покорить некоторые аварские и койсубулинские селения. Оставив в гарнизоне цитадели 4-й баталион [73] апшеронцев маиора Педяша и, для окончательной отделки капонира, резервуара и исправления повреждений в верках, причиненных проливными дождями, 5-ю гренадерскую и 14-ю мушкетерскую роты того же полка с командою сапер, отряд передвинулся на бетлинскую гору, близь Ашильты, и простоял на этой позиции до 21-го июля. За это время раненые, больные, пленные, аманаты и негодные лошади были отправлены в Шуру; генерального штаба капитаном Бергенгеймом произведена рекогносцировка местности между сс. Зыряны и Казанище, а из Шуры подоспел эшачий транспорт с провиантом, в котором уже с неделю чувствовался недостаток. Впрочем войска не терпели особенных лишений, так как начальник отряда сумел расположить к себе горное население. Скорая и щедрая плата за все взятое или поврежденное у мирных горцев, поселила в них такое к нам доверие, что они охотно доставляли все необходимое для войск. С 22-го июля отряд приступил к разработке прямого пути между Хунзахом и Шурой. Произведенные по этому случаю огромные работы невольно вызывают удивление: скала герметически запиравшая путь между Бурундук-кале и Ирганаем была прорвана и от подошвы образовавшихся таким образом ворот возведена из камня широкая стена, по которой, как по плинтусу, спускались к Ирганаю. Кроме того были проделаны частью колесные дороги, частью же вьючные тропы по всем пройденным отрядом путям; при с. Зыряны устроен мост на Койсу и возведено небольшое укрепление, а в Бурундук-кале и при с. Моксох — устроены укрепленные посты. С 26-го августа по 5-е сентября генерал Фезе занимался покорением некоторых, не признававших нашей власти аварских и койсубулинских деревень, как-то: [74] Орота, Харахи, Карата, Харадерих, Коло, Иштыбуры и Цельмес. Успехи наши и в этом случае заставили смириться население обществ Тала-кори, Технуцал, Богулал, Ансальта, Шедрода, Анди и даже отдаленных деревень Амуша и Инху. 5-го сентября отряд вернулся в Хунзах и был встречен салютационною пальбою. Крепостные работы были совершенно окончены и на цитадели величественно развевался русский флаг. В конце всего, генерал Фезе намеревался пройти далее в глубь гор, для открытия сообщения через главный хребет в Кахетиею, но тревожные известия о волнении в южном Дагестане заставили его поспешить возвращением в Шуру. 7-го сентября, отправив вперед все тяжести, отряд оставил Хунзах и вновь проложенною прямою дорогою, форсированными маршами, прибыл 10-го сентября в Темир-Хан-Шуру, после 4-х месячного трудного похода. Дав войскам только вздохнуть и принять провиант, заряды и патроны, генерал Фезе 11-го сентября с 1-м и 3-м баталионами апшеронцев, 2-м и 3-м — князя Варшавского полка, 3-м и 4-м — куринцев, ротою грузинского линейного № 11-го баталиона, сводным казачьим полком, при 6-ти полевых и 8-ми горных орудиях, двинулся форсированными же маршами на Самур. Оставляя на некоторое время Дагестан, начальник отряда счел нужным: 1) на сообщении Хунзаха с Шурою, в укр. Зыряны, расположить не одну, как прежде предполагал, а две роты апшеронцев. 2) в Чечню, в распоряжение начальника сунженской линии полковника Пулло, отправить один баталион куринского егерского полка, вытребовав от него взвод полевых орудий в виду недостатка артиллерии в отряде за вооружением Хунзаха и [75] Зырян и порчею орудий, 3) оставшиеся у него для движения 8-мь апшеронских и 9-ть куринских рот укомплектовать, притянув командированных, 4) выдвинуть Ахмет-хана с аварскою милициею на бетлинскую гору для переговоров с гумбетовцами, изъявившими желание принести покорность, распустив в тоже время слух, что выступает на гору Салатау для понуждения гумбетовцев к покорности, в случае их упорства, силою оружия. 17-го сентября дагестанский отряд был в Дербенте, а 20-го вступил в Кубу, уже освобожденную тогда от блокады. Еще от 12-го июля за № 45-м, из Хунзаха, генерал Фезе донес барону Розену об окончании экспедиции и об исполнении всех предначертаний корпусного командира, представав при этом и карту покоренной им территории, с множеством присяжных листов. Подробные и часто мастерски написанные донесения этого генерала о штурмах Ашильты, Ахульго и Тилитля произвели отрадное впечатление в мнении высшего начальства, но последствия показали, что покорность горцев недолговечна, клятвы их мимолетны и русскому воинству в недалеком будущем предстояли те же труды и усилия по умиротворению горского населения. Хотя Фезе и взглянул довольно оптимистически на дело покорения горцев, не успев закрепить за нами на долгое время, если не навсегда, их покорности — как на это рассчитывали в Петербурге, тем не менее, от его экспедиции нельзя отнять и ее действительно блестящих сторон. Неимоверные труды отряда на походе и при гигантских работах по устройству прямого пути из Шуры в Хунзах, истинная доблесть войск, сражавшихся один против четырех, принадлежат к лучшим страницам летописи кавказской войны. Ослабление же горцев до того, что она не могли ничего особенного предпринять [76] против нас в 1838-м году в Дагестане и соединение Шуры с крайне важною для нас в стратегическом отношении Авариею — являются весьма ценными результатами только что описанной “аварской" экспедиции. ____________ Еще в начале аварской экспедиции, в виду предстоявшего приезда Государя Императора на Кавказ, были сделаны попытки склонить непокорные горские племена, особенно закубанские, к добровольному изъявлению покорности. Государь рассчитывал обаянием Своей личности и милостями много сделать для умиротворения края бескровным путем и для подготовки к этому горцев повелел командировать в мае 1837-го года на Кавказ Своего флигель-адъютанта гвардии полковника Хан-Гирея, родом бжедуха; но все старания как этого последнего, так и местных властей остались без успеха. Крайнее недоверие к нам горцев вообще, и агитаторская деятельность иностранных эмиссаров, обещавших горцам скорую помощь извне,— были тому причинами. Донесение барона Розена об успехах Фезе в Аварии, сдаче Шамиля, выдаче им аманатов и принятии присяги на верноподданство России, снова подало Государю мысль, при предстоявшем путешествии по Кавказу, видеть горского имама с его сподвижниками лично и Своими милостями закрепить их преданность Престолу и России. Император желал принять также депутатов от всех горских племен, выслушать их нужды и устроить их жизнь возможно лучшим образом, “Государь Император — писал директор военно-походной канцелярии генерал-адъютант граф Адлерберг, от 10-го августа 1837-го года за № 159-м, из Вильно — по всеподданнейшему докладу отношения вашего высокопревосходительства от 12-го минувшего [77] июля № 732-й о взятии отрядом, под начальством генерал-маиора Фезе состоящим, укрепленного селения Тилитль, после чего дагестанский изувер Шамиль сдался, приняв присягу на подданство России и выдав аманатов, Высочайше поручить мне соизволил уведомить ваше высокопревосходительство, что Его Величеству благоугодно, дабы сделаны были Шамилю и главным его сообщникам Ташов-хаджи, Кибит-Магомету и карахскому кадию Абдуррахману внушения воспользоваться прибытием Его Величества в кавказский край и испросить милости предстать пред лицо Самого Монарха, дабы лично молить о Всемилостивейшем прощении и принеся со всею искренностью раскаяние в прежних поступках, изъявить чувства верноподданнической преданности. Его Величеству угодно, дабы в сем случае генерал-маиор Фезе действовал от имени вашего высокопревосходительства или от своего собственного, лично или через агентов, но отнюдь не от имени Государя Императора. О таковой Высочайшей воле уведомляя ваше высокопревосходительство для объявления оной генерал-маиору Фезе к надлежащему исполнению, имею честь присовокупить, что хотя генерал-маиору Фезе поручается употребить в сем деле меры умственного убеждения, но как Государю Императору благоугодно, дабы Шамиль непременно был представлен лично Его Величеству, то и предоставляется ему в случае неуспеха в убеждениях, требовать от Шамиля, как залог верности и доказательство чистосердечия в принесенной им присяге, чтобы он согласился на отправление его к Государю Императору. Его Величество остается, однакож, в полной уверенности, что не прибегая к сей последней крайности, генерал-маиор Фезе, по известному его усердию и благоразумию и соображаясь с понятиями и характерами горских народов, воспользуется всеми средствами к убеждению Шамиля и тем [78] исполнит Высочайшую волю с желаемым успехом и удовлетворительностью. Что же касается до места представления Его Величеству Шамиля, когда он испросит себе сию милость, то выбор оного предоставляется усмотрению вашего высокопревосходительства, смотря по удобности, или во время проезда Государя Императора через горы, по военно-грузинской дороге, или в Тифлисе. Его Величество изволить однако полагать, что сие последнее место, куда Государь Император прибудет около 6-го октября,— представляет к тому более удобности и приличия. “Его Величеству также угодно, чтобы вместе с Шамилем и его главными сообщниками были представлены и аманаты, выданные им при покорении селения Тилитль. Присовокупляю к сему, что Его Величество изволит ожидать от вашего высокопревосходительства подробного донесения о тех мерах и способах, которые вы, милостивый государь, употребите к исполнению изъясненной Высочайшей воли". По получении этого письма корпусный командир тотчас предписал генерал-маиору Фезе начать переговоры с Шамилем, но Фезе, в виду предстоявшего ему движения в восставшую кубинскую провинцию, поручил привести в исполнение Высочайшую волю командиру 1-й бригады 19-й пехотной дивизии, генерал-маиору Клюки-фон-Клугенау, уже оправившемуся от болезни, помешавшей ему идти в аварскую экспедицию. Получив предписание Фезе 14-го сентября, Клугенау решил вести переговоры с Шамилем лично. Зная вообще недоверие к нам горцев, генерал полагал, что переговоры через посредство агентов повлекут за собою только бесполезную трату времени, которого и без того оставалось мало для убеждения Шамиля и отправления его в Тифлис. К тому же агентам, как надежны они ни [79] были бы, он не считал возможным всего доверить, тем более, что они едва ли в состоянии были бы передать нужное в желаемом смысле и с надлежащею силою. Единственная надежда на успех заключалась в том, что имам согласится явиться на условленное место для личных объяснение с генералом. Еще 12-го сентября, узнав о готовящемся ему поручении, генерал Клугенау послал нарочного с приказанием немедленно потребовать к нему жителей с. Каранай — бека Али-Халоу, Али-бек-оглы, н Али-бек-Чанка-Али-оглы, пользовавшихся большим доверием у горцев и даже у самого Шамиля. Люди эти прибыли 13-го в Шуру и получив подробные инструкции, как с своей стороны подействовать на имама, чтобы он, не опасаясь ничего, согласился явиться для переговоров, в тот же день, с письмом от Клугенау к Шамилю, выехали обратно в Каранай. “Хотя я и не сомневаюсь в доверии твоем к человеку, с которым я посылаю это письмо — писал Клугенау Шамилю — однакож не могу поручить ему всего того, о чем мне нужно переговорить с тобою. Ты знаешь, Шамиль, что я всегда советовал тебе доброе для тебя самого и для всех горцев; знаешь, что все мои старания клонились к тому, чтобы водворить среди вас спокойствие и тем сделать вас всех счастливыми. Теперь, мне хочется навсегда упрочить благосостояние твое; а как этого достигнуть, я могу только лично сказать тебе. Поэтому, ты должен непременно увидеться со мной где хочешь — в Каранае, на вершине, или у родника. То, о чем я хочу поговорить с тобой, относится также к Ташов-хаджи, Кибит-Магомету, брату его Абдуррахману и карахскому Абдуррахман-кадию; а потому, если ты согласен на свидание со мною, то как можно скорее пошли за всеми этими людьми и прикажи им [80] ожидать тебя в Чиркате, или где считаешь за лучшее, для того, чтоб, возвратившись, ты мог рассказать им все, что от меня услышишь. Ты знаешь, что я никогда не изменял своему слову, а потому должен быть уверен в своей безопасности, когда я ручаюсь тебе в том моею честью. Знай, Шамиль, что от теперешнего твоего поведения и от послушания мне зависит счастие всей твоей жизни и твоих детей. Одно только скажу тебе: если хочешь, для твоего благополучия, следовать моим советам, то надобно исполнить мои требования насколько можно поспешнее. Если ты полагаешь, что для свободного пропуска к тебе Кибит-Магомета с братом и Абдуррахман-кадия карахского нужно позволение правителя Авария полковника Ахмет-хана, то прилагаю при сем на имя его письмо, которое отправишь с надежным человеком. Поспешай делать то, что я требую, и верь, что от послушания твоего зависит все твое счастье". 14-го сентября посланные генералом каранаевцы прибыли в Чиркат, где нашли Шамиля, вручили письмо, а 16-го вернулись в Шуру с следующим ответом: “от бедного писателя сего письма, Шамиля, генерал-маиору Клюки-фон-Клугенау. Докладываю вашему превосходительству, что свидание в пятницу (День мусульманского праздника.) по нашему закону непозволено, почему я отложил его на другой день и прошу вас прибыть к известному роднику в субботу, для свиданья. 16-го сентября 1837-го года". Для поддержания так успешно завязанных переговоров, Клугенау в тот же день отвечал Шамилю. “Письмо твое я получил;— писал он — весьма рад, что ты имеешь ко мне доверие и еще более буду радоваться, когда ты последуешь моим советам, которые дам я тебе для собственного твоего счастья. Я [81] уважаю причины, по которым ты не можешь завтра видеться со мною. а потому завтра я буду ночевать в Каранае, послезавтра же, очень рано, выеду к роднику, куда и ты поспеши с несколькими гимринскими старшинами, чтоб мы в тот же день могли возвратиться". Утром 18-го сентября, взяв с собою своего адъютанта поручика Евдокимова и конвой из 15-ти донцов и 10-ти каранаевских жителей, Клугенау спустился к роднику, где его уже ожидал имам. Хотя генерал писал и его посланные предупреждали Шамиля, чтобы он явился на свидание лишь с несколькими гимринцами, однакож, при нем было не менее 200 вооруженных с ног до головы конных людей, расположившихся вокруг группами. Клугенау остановился на вершине близлежавшего холма и потребовал к себе Шамиля, который тотчас пришел, в сопровождении части вооруженных горцев, воспевавших священные песни из корана. Русский генерал и сын гимринского пастуха встретились и, обменявшись приветствиями, сели на разостланной бурке. Вблизи их стояли лишь наш переводчик и трое приближенных мюридов Шамиля; поручик же Евдокимов, с конвоем и каранаевцами, и весь конвои имама — остались поодаль. Переговоры начались. Клугенау истощил все советы и убеждения доказывая, что принятие Шамилем нашего предложения составит счастье и его и приближенных; на все сомнения и недоразумения делал ему самые ясные опровержения и не упустил из вида ничего, что хотя сколько-нибудь могло относиться к делу. Слова Клугенау произвели заметно благоприятное впечатление на имама; он выразил генералу, что вполне сознает справедливость и основательность его слов и не может теперь же дать положительного ответа лишь потому, что между ним, Кибит-Магомой, Ташов-хаджи и кадием карахским, [82] Абдуррахманом, существует скрепленное клятвою соглашение не предпринимать ничего важного без общего на то согласия. Около трех часов пополудни переговоры прекратились. Клугенау и Шамиль поднялись с своих мест и генерал протянул имаму на прощанье руку. Когда тот хотел принять ее и отвечать пожатием, то один из трех присутствовавших мюридов — Сурхай (Чрезвычайно почитаемый в горах за слепой фанатизм и выдающуюся храбрость.) — схватил Шамиля за руку, сказав, что имаму правоверных неприлично подавать руку гяуру. Самолюбивый и вспыльчивый Клугенау вспыхнул, не долго думая поднял свой костыль (генерал был ранен в ногу и всегда ходил с костылем) и замахнулся на Сурхай-кадия. Еще секунда — и удар свалил бы с мюрида чалму — самое страшное оскорбление для горца — а вслед за тем произошло бы поголовное истребление горсти русских, но Шамиль в этот день явился рыцарем; схватив одной рукой за костыль, другою удержав Сурхая, уже до половины обнажившего кинжал, и крикнув своим мюридам, уже окружавшим непроницаемою стеною место переговоров, грозное: “прочь"! — имам начал просить генерала скорее удалиться. Но страшно взбешенный Клугенау, не внимая ни просьбам, ни убеждениям и не обращая внимания на крайнюю опасность своего положения, продолжал осыпать всех горцев, огулом, самыми лестными для них эпитетами. Тогда поручик Евдокимов, испугавшись за жизнь Клугенау, подбежал к нему, оттащил за полу сюртука в сторону и, обменявшись с Шамилем несколькими фразами, упросил, наконец, генерала ехать назад. Клугенау сел на коня и молча, в раздумьи, поехал шагом в Шуру, не обращая более никакого внимания на горцев. [83] По возвращении домой, генерал все-таки не терял надежды на успех, так как, во время переговоров, на лице Шамиля ясно читалось желание воспользоваться русским предложением. Действительно, вернувшись в Гимры, имам на другой же день послал гонцов к Кибит-Магоме и другим значительным тогда в горском мире лицам, объясняя им подробности беседы с Клугенау и прося их мнения по этому вопросу. Желая еще более усилить выгодное впечатление, произведенное личными его внушениями на Шамиля, Клугенау, 19-го сентября, послал ему еще письмо и, повторяя все сказанное у родника, заключал его так: “знаю Шамиль, что сам ты желал бы от всего сердца воспользоваться счастьем, которое корпусный командир так милостиво тебе предлагает, но есть люди, которые будут отвлекать тебя от этого; не верь им; они не друзья, а враги твои. Все советы их основываются на личной их пользе: они знают, что если ты удостоишься Всемилостивейшего прощения от милосердого нашего Монарха, то уже не будешь зависеть от них, а через то они лишатся случая, под предлогом распространения шариата, заниматься грабежами и разбоями. Если Кибит-Магома, Ташов-хаджи и другие не склонятся на твои убеждения - ты не смотри на них и приезжай ко мне один. Если не можешь сделать этого явно, так сделай секретно, но только непременно приезжай в Каранай, откуда Али-Халоу проводит тебя ко мне. Припомни все, что лично мною тебе сказано и верь моей чести, что как говорил я тебе, так и будет выполнено. Последуй моему отеческому совету: поспеши выполнить желание корпусного командира, и, я ручаюсь, что тогда тебе не нужно будет скитаться по ущельям и искать себе пристанища у людей непокорных нашему правительству. Получив Всемилостивейшее прощение нашего Монарха, ты будешь жить где хочешь и всякая вражда [84] недоброжелателей твоих умолкнет перед милостью Государя Императора". — В ответ на это Шамиль писал, что уже послал нарочных к Кибит-Магоме и другим лицам и, по возвращении их, доставит решительный ответ. Между тем, генерал приказал трем каранаевцам, которых раньше посылал в Чиркат, снова отправиться в Гимры и, во что бы то ни стало, уговорить Шамиля прибыть в Темир-Хан-Шуру для отправления в Тифлис к приезду Государя Императора. Казалось, Клугенау сделал все от него зависящее для успешного выполнения воли Государя, как совершенно неожиданное и непредвиденное им обстоятельство дало совершенно другой оборот делу. 24-го сентября прибыли в Шуру Али-Халоу, Али-бек-Чанка-Али-оглы, Али-бек-оглы, гимринские кадий Молла-Арифу-Абидурзах-оглы и почетный житель Магомет-султан-Магома-оглы, вручившие Клугенау следующее послание имама: “я советовался со всеми учеными и старшинами, которые находятся в моем ведении, и говорил им все вами мне сказанное и даже более — сколь бы мне полезно отправиться вместе с вами в Тифлис, но они на это не согласились, высказали мне неудовольствие и, наконец, клялись, что если я действительно намерен отправиться в Тифлис, то они непременно убьют меня; ни один из них не нашелся, кто бы в сем деле оказал свое согласие, почему мне и невозможно выполнить вашего предложения прибыть к вам. Уведомляю вас, что кроме этого дела, я исполню все, что вами будет мне приказано, по доверию, которое мы один к другому имеем. Не упрекайте меня, потому что мне невозможно было исполнить вашего предложения, почему прошу его отложить, а приказать исполнить что-либо другое, касающееся моей пользы. Прибыл ко мне ваш посланный Али-Халоу, с которым я и написал вам это письмо; он расскажет вам все подробно". [85] Люди принесшие письмо рассказывали, что прежде чем были получены ответы от Кибит-Магомы, Абдуррахмана карахского и Ташов-хаджи — Шамиль старался внушить своим приближенным, как полезно было бы для него и многих других, если бы ему удалось представиться Государю и получить Его Всемилостивейшее прощение; но большая часть из них, конечно из личных выгод, не только не согласилась с мнением имама, но даже упрекала его, говоря, что он до сих пор первый старался о распространении шариата и бал его действительным главою, а теперь сам хочет передаться гяурам. В это самое время — период сомнений, колебаний и внутренней борьбы — Шамиль неожиданно получил письмо от командовавшего сунженскою линиею, полковника Пулло, с требованием, если имам не может явиться сам, о высылке в кр. Грозную двух депутатов для представления их Государю. Обстоятельство это, дав новое орудие приближенным Шамиля, поколебало горского владыку и без того относившегося к нам с крайним недоверием, а послания главнейших сподвижников его, единогласно не одобривших завязанных с русскими переговоров, произвели крутой поворот в его мыслях и он написал Клугенау вышеизложенное, мало утешительное письмо. Хотя каранаевские и гимринские старшины уверяли, что теперь Шамиль ни в каком случае не поедет лично в Тифлис, а постарается отделаться от наших требований подсказанною ему Пулло посылкою 2-х депутатов, на чем и начали тотчас настаивать мюриды, но Клугенау, желая сделать последнюю попытку для исполнения возложенного на него поручения, вручил им еще письмо, для передачи имаму, написанное в том же смысле как и предыдущее, и поручил словесно передать ему, чтобы он не обращал внимания на угрозы ничтожных людей, а спешил [86] исполнить волю корпусного командира, так как неповиновение его вызовет немилость начальства и тогда все приверженцы не спасут его от строгой кары. Ответ не замедлил последовать и опрокинул все расчеты Клугенау: “от бедного писателя сего письма, предоставляющего все свои дела на волю Божию, Шамиля. Сентября 28-го дня 1837-го года. Докладываю вам, что, наконец, я решился не отправляться в Тифлис, если и изрежут меня по кускам, потому, что я многократно видел от вас измены, которые всем известны." Таким образом, миссия Клугенау не привела ни к какому результату. Письмо Пулло много помешало успеху так хорошо начатых Клугенау переговоров и дало горцам, недоверчивым уже по своей натуре, повод сомневаться в искренности их, тем более, что они велись двумя лицами одновременно, но на совершенно различных основаниях. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 8. 1884 © текст - Юров А. 1884 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). III. Учреждение лезгинской кордонной линии; ее устройство и последовавшие изменения к описываемому году. Недостатки линии. Бедственное положение Кахетии и Тушетии. Вторжение лезгин в Тушетию в январе 1837-го года; разорение с. Дикло и блокада с. Шенако. Движение на выручку тушинского пристава князя Челокаева и отступление скопища. Необходимость изменения в направлении кордонной линии. Экспедиция начальника джаро-белоканской области генерал-маиора князя Севарсемидзе. Результаты ее. Новое устройство линии. В то время, когда генерал-маиор Фезе оперировал в Аварии и имел кровопролитные встречи с неприятелем, ему оказала весьма ценную услугу экспедиция, предпринятая со стороны лезгинской кордонной линии и отвлекшая в Лезгистан не малую часть горских сил. [87] В 1830-м году для прекращения набегов горских хищников на Кахетию и другие смежные с нею участки, по приказанию главнокомандовавшего отдельным кавказским корпусом, генерал-фельдмаршала князя Варшавского, у главных выходов из гор было учреждено 12-ть постов у селений Мухах, Джары, Катехи, Белоканы, на урочищах Лагодехи, Каратубань, Бежаньяны и у селений Кварели, Шильды, Напареул, Пшавел и Матаны, составивших вскоре затем лезгинскую кордонную линию. Первые пять постов составляли лезгинскую, а последние 7-мь — кахетинскую дистанцию. Не считая гарнизона Джар, по кордону было распределено 4-ре роты пехоты, полусотня казаков, 84 конных и 396 пеших грузинских и лезгинских милиционеров, с милиционными же резервами: для кахетинской дистанции — сотня в Сигнахе и две — в Бежаньянах, а для лезгинской дистанции — две сотни милиции элисуйского султана. К описываемому времени линия выдержала несколько перемен; она была разделена натри дистанции — бежаньянскую, белоканскую и закатальскую, казаки и милиция, бывшие на лезгинской дистанции, заменены 1-м грузинским пешим полком, а сигнахский резерв уничтожен. При новом разделении кордона, посты были распределены по дистанциям следующим образом: а) бежаньянская дистанция: посты бежаньянский, кварельский, шильдский, напареульский. пшавелский, матанский, сабуйский (вновь учрежденный) и четыре извещательных (новых) на урочищах Концио, Кошцкаро, Цихис-Джвари и Горис-Цвири. Каждый пост был занят 40 пешими и 7-го конными милиционерами из телавского и сигнахского округов; в Бежаньянах же, Кварели и Сабуи, сверх того, было расположено по роте пехоты с орудием; б) белоканская дистанция; посты: лагодехский, каратубанский (отчисленный от бежаньянской дистанции), [88] короглычайский и атахарабский. В Белоканах было возведено сильное укрепление, каратубанский же пост приведен в хорошее оборонительное состояние. Дистанция была занята ротою пехоты, 1-м грузинским пешим полком и 60-го сигнахскими милиционерами, при 7-ми орудиях (четыре в Белоканах, два в Лагодехах и одно в Каратубани); в), закатальская дистанция; посты: мухахский, джарский (закатальский), катехский и извещательные — на урочище Колиса-Улан-Тахта, у р. Сапунчи-чай, на оконечности отрога Абирганух-бурун, на горе Караул-тапа, и ущельях кафис-дарском и закатальском и на урочище Цоор-Кацы. Дистанция оборонялась грузинскими линейными №№ 12-го и 13-го баталионами, артиллерийским гарнизоном и 20-ю казаками, расположенными в кр. Новые Закаталы (близь сел. Джар). Посты были заняты 1 1/2 сотнями милиции джаро-белоканского округа, от гарнизона же Закатал высылалась одна рота в Белоканы. Даже и в описанном виде, наш кордон мало удовлетворял своему прямому назначению. Главный его недостаток заключался в том, что наши посты были расположены у подошвы главного хребта кавказских гор, оставляя впереди себя главные ущелья и другие проходы совершенно открытыми для вторжения хищников. Особенно терпели от них богатая и плодоносная Кахетия и даже неприступная по своему местоположению Тушетия. Судьба не пощадила последнюю и в 1837-м году. В декабре 1836-го года, начальник джаро-белоканской области, генерал-маиор князь Севарсемидзе, получил сведения, что дидойцы, усиленные ближайшими племенами, озлобленные воспрещением им спуска в Кахетию, намеревались вторгнуться в Кахетию или Тушетию. Сообщив об этом тотчас же телавскому окружному начальнику, князь просил его предупредить тушин, а для усиления бежаньянской [89] дистанций командировал полторы сотни милиционеров 1-го грузинского пешего полка. После этого, никаких сведений о происходившем в Дидо получаемо не было, но 12-го января 1837-го года князь был крайне озадачен донесением телавского окружного начальника, от 6-го числа, о том, что 4-го января огромное скопище лезгин напало на тушинские деревни Дикло и Шенахо и хотя бывшие наготове тушины, скрывшие свои семьи и имущество в башнях, мужественно отразили их, положив 15-ть человек на месте и многих переранив, но не смотря на этот первый успех, сел. Дикло разграблено и сожжено, а Шенако окружено и блокировано. Тотчас полетели предписания, чтобы телавский окружный начальник, совместно с начальником бежаньянской дистанции, подполковником князем Меликовым, немедленно двинул к месту происшествия грузинскую милицию. Телавский окружный начальник, надворный советник князь Туманов, собрав поспешно тушин и пшавцев, находившихся с своими стадами на алванском поле, между Алазанью и Иорой, и милицию из грузино-телавского округа, отправил их, под общею командою тушинского пристава князя Челокаева, на выручку обложенного с. Шенако. 13-го января этот небольшой отрядец выступил по назначению. Неимоверные трудности встреченные им по пути в Тушетию не поддаются никакому описанию. Одно Провидение могло спасти наших милиционеров от верной гибели на каждом шагу: они шла местами по трудной, крутой и обрывистой тропе, местами же целиком по глубокому снегу, ежеминутно осыпавшемуся под ногами пешехода и, при малейшей оплошности, грозившему увлечь его с собою в зияющую пропасть. Движение было настолько опасно, что даже ловкие и привычные к ходьбе по горам тушины принуждены были связывать свои пояса и при [90] помощи их, поддерживая друг друга, карабкаться на крутизны. В довершение всех этих невзгод, ударил сильный мороз и многие ознобили себе ноги. Дойдя до хребта отделявшего Кахетию от Тушетии, непривычные к такой стуже грузинские милиционеры не могли следовать далее и должны были вернуться обратно, за исключением начальника их, прапорщика князя Макаева; тушин же, воодушевленных опасностью угрожавшею их семейным очагам, ничто не могло удержать. Наконец, 16-го января, отряд достиг пределов Тушетии и расположился в с. Аммало, в виду обложенного лезгинами Шенако. С князем Челокаевым прибыло 450 человек, в Шенако было 63 тушина, а неприятельское скопище, по собранным впоследствии сведениям, доходило до нескольких тысяч и насчитывало в своих рядах, кроме дидойцев, анцухцев и капучинцев, даже пришельцев из Дагестана. По свидетельству стариков-тушин, такого огромного сбора лезгин у них никто не помнил ни при грузинских царях, ни за время русского владычества. Отдохнув от трудного похода и обрекогносцировав с высот прилежащих к с. Шенако расположение неприятеля, князь Челокаев занял в ночь на 18-е января все пути, чтобы не позволить лезгинам, уже истощившим запасы продовольствия, проникнуть вглубь Тушетии. Шенакойцы, заметив 18-го утром подоспевшую подмогу, дали знать условными сигналами, что они вступили уже в переговоры, а затем, с разрешения скопища, выслали к Челокаеву своего старшину. Последний сообщил, что после двухнедельной блокады, не будучи в состоянии больше защищаться, жители принуждены были вступить в переговоры с лезгинами и выдать им аманатов. Запретив шенакойцам вести какие бы то ни было переговоры, князь [91] Челокаев приказал объявить предводителям скопища, чтобы они, со всеми своими предложениями, обращались к нему. Пораженные прибытием нашей милиции в такое трудное для перехода через горы время, лезгины выслали семь своих старшин (в том числе одного из родственников Шамиля), которые остановились на полдороге от с. Шенако к нашему биваку. Князь Челокаев вышел к ним навстречу в сопровождении семи тушин. На этом свидании старшины заявили, что вторжение будто бы ими предпринято по требованию Шамиля, угрожавшего им за неисполнение приказания всеми последствиями его тяжелого гнева, и высказали желание мира. Когда же Челокаев объявил им, что в таком случае они должны будут принести покорность нашему правительству и возвратить пленных жителей с. Дикло, то они не согласились на это и, в знак разрыва переговоров, возвратили взятых из с. Шенако аманатов. Хотя переговоры эти и кончились ничем, но принесли нам довольно ценную пользу, так как за это время блокированные шенакойцы, терпевшие крайний недостаток в воде, успели запастись снегом. 19-го числа, лезгины, на всех пунктах, перешли в наступление и завязали сильную перестрелку, продолжавшуюся целый день. Меткая стрельба тушин, не выпустивших ни одной пули даром и отлично применявшихся к местности, была губительна для неприятеля; потеряв много убитых и раненых, он, не смотря на огромное превосходство сил, не мог вытеснить наших тушин из их крепких позиций. Еще девять дней лезгины держали с. Шенако в блокаде; в это время холода усилилась до того, что тушинам приходилось после каждого выстрела, прежде чем снова зарядить ружье, отогревать у костров окоченевшие пальцы. [92] Наконец, в ночь на 27-е января, скопище, видя бесплодность своих усилий, удалилось по направлению к с. Хушеты, в 12-ти верстах от разоренного Дикло. Таким образом, горсти тушин, с потерею всего 16-ти человек выбывших из строя, удалось спасти шенакойцев от верной гибели. Лезгины же за все время вторжения имели до 400 человек убитыми и ранеными. По расследовании на месте оказалось, что 1) причиною набега было озлобление дидойцев за запрещение им спускаться на зиму в Кахетию, 2) что истребление с. Дикло произошло отчасти по собственной оплошности его жителей и ничем не объяснимому доверию их к исконному врагу тушин — лезгинам: не смотря на предупреждения о вторжении, диклойцы не приняли никаких особых мер к обороне и не отправили своих семей и имущества внутрь Тушетии; по обложении же селения скопищем, вошли с ним в переговоры и даже впустили часть его в свой аул. Конечно, как только хищника проникли в ограду, то не замедлила из овец сделаться волками: селение было истреблено до тла, убито 37 мужчин и 10-ть женщин и взято в плен 17-ть мужчин и 75-ть женщин; захвачено 690 штук рогатого скота, 460 овец, 90 лошадей и катеров и много разного домашнего имущества. ____________ Описанные выше недостатки линии обратили внимание начальника джаро-белоканской области генерал- маиора князя Севарсемидзе, который, рапортом от 10-го марта 1837-го года № 7-й, просил разрешения корпусного командира произвести рекогносцировку лежавших впереди линии гор и, затем, расположить наши посты более сообразно с обстановкою, Для выполнения этого предприятия, князь [93] Севарсемидзе считал необходимым располагать частью пеших нижегородских драгун, двумя ротами пехоты, пятнадцатью сотнями милиции и саперами, при трех горных единорогах. Отряд должен был быть снабжен необходимым количеством шанцевого инструмента. Для съемки местности Севарсемидзе просил выслать знающего дело топографа. Барон Розен вполне согласился с представлением начальника области и разрешил составить для экспедиции отряд из 2-х пеших эскадронов нижегородцев, сборного, трехретного баталиона от грузинских линейных №№ 12-го, 13-го и 14-го баталионов, расквартированных в области, 5-ти сотен кахетинской, тушинской, пшавской и хевсурской, трех сотен лезгинской милиции и 2-х сотен 1-го грузинского пешего полка, при двух легких, одном горном орудиях и двух кегорновых мортирках. Милиционерам, наравне с войсками, разрешено было производить казенную дачу провианта и мясную и винную порции в продолжение всей экспедиция. Для обеспечения отряда продовольствием, предписано было заготовить запасы провианта на 15-ть дней в Кварелях и на месяц в Лагодехах. Корпусный командир изъявил желание, чтобы экспедиция была начата возможно ранее, примерно во второй половине апреля месяца, но это оказалось неудобоисполнимым: в половине апреля на горах лежал еще такой большой снег, что на подножный корм можно было рассчитывать не раньше исхода мая; наконец, жителям джарской области и Кахетии, от которых была назначена в экспедицию часть милиционеров, надо было дать время для уборки хлеба, а они оканчивали ее только к июню. На этих основаниях, князь Севарсемидзе исходатайствовал отсрочку экспедиции до конца июня, а сам, [94] воспользовавшись свободным временем, с мая месяца приступил к приготовлениям, устроил переправу на р. Алазань, против сабуйского поста, исправил укрепленные посты по кордонной линии, обозрел ущелье простиравшееся от Белокан до горы Акимал и удостоверясь лично, что занятием этого пункта совершенно обеспечиваются границы джарской области, распорядился занять его на время экспедиции милициею из джарских лезгин. Экспедицию князь предполагал начать из Кахетии, так много и часто терпевшей от набегов, чтобы прикрыть ее своим движением. В виду приближения времена начатия экспедиции готовясь отправиться в Кахетию, князь Севарсемидзе поручил управление джаро-белоканскою областью командиру грузинского линейного № 13-го баталиона подполковнику Лоскому. Для обеспечения же области, на время своего движения в горы, расположил оставшиеся в ней войска следующим образом: а) в закатальской дистанции: в кр. Новые Закаталы две роты грузинского линейного № 12-го и три роты № 13-го баталионов, при 16-ти крепостных и 4-х легких орудиях и четыре сотни лезгинской милиции, не считая обывательских караулов на постах, при спусках с гор; на муганлинской переправе через Алазань — команда казаков и милиционеров, при офицере. б) В белоканской дистанции: в укр. Белоканы — рота грузинского линейного № 12-го баталиона, при 4-х орудиях, команда милиционеров и обывательский караул, занимавший атахарабский пост, урочище Гиракли и цаблуанское ущелье; в Лагодехах — две сотни 1-го грузинского пешего полка, при двух крепостных орудиях, занимавшие сальными пикетами мацынский и короглычайский посты; в укр. Каратубань — сотня того же полка, при одном крепостном орудии; на апенском посту (между Каратубанью и Бежаньянами) обывательский караул от сигнахского уезда; на урдовской переправе через [95] Алазань — команда казаков и лезгинских милиционеров. Кроме того, для охранения границ джаро-белоканской области, гора Акимал была занята пятнадцатью, а гора Саридаг — пятью сотнями лезгинской милиции, в том числе 200 элисуйцев, состоявших на собственном продовольствии. В двух переходах от Закатал, на Царских Колодцах, были расположены в резерве три роты тифлисского егерского полка, пять эскадронов нижегородского драгунского полка, батарейная № 2-го батарея 19-й артиллерийской бригады и полусотня донского казачьего № 13-го полка. Все посты на кордонной линии были приведены в оборонительное состояние. в) В кахетинской дистанции: в с. Кварель — две роты грузинского линейного № 14-го баталиона, при одном легком орудии; в Бежаньянах и Сабуи — сборная команда от того же баталиона и часть милиции из жителей, Все остальные посты дистанции были заняты обывательскими караулами. Таким образом кордонная линия оборонялась, не считая команд и обывательских караулов, 11-ю ротами и 3-мя сотнями пехоты, 5-ю эскадронами драгун и 20 1/2 сотнями милиции, при 36-ти орудиях. Помимо всего этого, телавскому окружному начальнику и начальнику бежаньянского участка кордона было предписано принять все меры предосторожности и, в случае прорыва где-либо горцев, противупоставить им кахетинскую милицию. Озаботившись таким образом об обеспечении вверенного ему района, князь Севарсемидзе прибыл 27-го июня в Кахетию, на сборный пункт — сел. Сабуа — и вступил в командование экспедиционным отрядом (В состав отряда входили: пеший дивизион нижегородского драгунского полка, три роты грузинских линейных №№ 12-го, 13-го и 14-го баталионов, две сотни 1-го грузинского пешего полка, пять сотен грузинской, пять лезгино-джарской и полусотни элисуйской конной милиции, всего 2100 штыков и шашек, при одном горном единороге и двух кегорновых мортирках.), а 29-го, в [96] сопровождении генерального штаба полковника Петрова и штабс-капитана Мочульского, под прикрытием 1/2 роты грузинского линейного № 14-го баталиона и сотни грузинского пешего полка, произвел усиленную рекогносцировку горы Кодор, находившейся в 18-ти верстах от с. Сабуи. От этого последнего селения до развалин древнего монастыря Натлис-Мцемели дорога оказалась хорошею и вполне удобною, но, тотчас за монастырем, переходила в узкую и опасную вьючную тропинку, терявшуюся в русле ручья, протекавшего через монастырь, затем, углублявшуюся на расстоянии 6-ти верст в дремучий лес и, наконец, извивавшуюся, как змея, по крутому, почти отвесному подъему, по которому с большим трудом мог двигаться всадник. Ознакомившись, таким образом, с местностью между Натлис-Мцемели и горою Кодор, князь Севарсемидзе передвинул отряд к монастырю, расположил здесь пехоту и артиллерию в лагере и, поручив генерального штаба штабс-капитану Мочульскому разработку на расстоянии 8-ми верст первой дороги на гору Кодор, двинулся к Кодору с авангардом гвардии ротмистра князя Андроникова (две сотни 1-го грузинского пешего полка) и расположил его у подошвы горы для наблюдения за неприятелем и охранения ущелья, по которому он мог бы беспокоить наших рабочих. 3-го июля к монастырю собрались все части войск назначенные для экспедиции. Это случилось как раз кстати, так как 4-го, толпы горцев, занявшие высоты перед позицией авангарда, начали усиливаться, а 5-го, пользуясь густым туманом, окутывавшим вершину Кодора как пеленою, пытались обойти наши передовые посты, но князь Андроников, подкрепленный ротою пехоты, успел парализовать все их усилия. [97] В тот же день дорога от развалин монастыря до горы Кодор приведена была в такое состояние, что по ней, без особых затруднений, прошли главные силы отряда с горною артиллериею; у Натлис-Мцемели же осталось только 60 пехотинцев и 70-т милиционеров с легкими орудиями. 6-го июля, рано утром, неприятель начал снова показываться перед нашими аванпостами, но густой туман, застилавший все окрестности, мешал его действиям; в три часа же пополудни, когда прояснилось, горцы бросились на них и потеснили милиционеров, принужденных отступить к авангарду. Видя это, начальник отряда тотчас двинул на подкрепление грузин дивизион пеших драгун с горною артиллериею, под командою полковника Безобразова (Командир нижегородского драгунского полка.) — с приказанием, приняв общее начальство над авангардом, направить князя Андроникова с его двумя сотнями для занятия высот, примыкавших к соседней горе Вациаши, на которой ночью стоял горский пикет. Между тем дидойцы, известные своим вероломством, в землю которых вступал отряд, прислали в наш лагерь трех старшин; посланные эти, заявив готовность своего народа исполнить все наши требования, начали, между прочим, уговаривать князя Севарсемидзе, якобы из желания нам добра, не двигаться дальше в виду чрезвычайной трудности дальнейшего пути, и не жалели красок в описании генералу всех предстоявших ему опасностей. Но князь не придал их словам ни малейшего значения, а последствия не замедлили оправдать всю безошибочность его взгляда в этом случае: оказалось, что одновременно с посольством в наш лагерь, служившим только для выигрыша времени, дидойцы разослали гонцов во все прилежащие лезгинские общества, с просьбою о [98] помощи, на что последовало согласие и находившиеся перед нами толпы начали заметно расти. Ответом на происки дидойцев было передвижение главных сил отряда на гору Кодор. Густой туман — обычное явление на этой горе — не позволил князю тотчас же осмотреться, но в час дня, когда туман рассеялся, перед его глазами открылась как на ладони гора Вациаши, кишевшая горцами. Через несколько времени неприятель перешел в наступление, но грузинская милиция, против которой он занял весьма выгодное положение, после непродолжительной перестрелки, опрокинула его и обратила в бегство. Тщетно лезгины пытались удержаться на высоте Вациаши: они были и оттуда выбиты и далеко отброшены. Видя, что дело разгорается, князь Севарсемидзе заблаговременно подкрепил князя Андроникова еще сотнею милиции и эскадроном драгун с мортиркою; затем, по овладении вершиною Вациаши, занял ее ротою пехоты и частью милиции, под командою штабс-капитана Мочульского, а по покатости горы направил второй эскадрон драгун, при одной мортирке. Отброшенные вниз, лезгины продолжали безвредную для нас перестрелку до самого вечера, но начальник отряда отдал приказание не отвечать на их огонь. В этом деле у нас выбыло из строя 1 обер-офицер и 7 нижних чанов ранеными и убитыми и 5-ть лошадей; лезгины, по полученным сведениям, потеряли до 50-ти человек. Так как неприятель нигде более не показывался, то 8-го июля войскам дан был отдых. Воспользовавшись этим, князь Севарсемидзе послал осмотреть дорогу от позиции до шильдского ущелья; она оказалась крайне неудобною и доступною лишь для одних пешеходов. Густой мокрый туман и дождь, не прекращавшийся весь день 8-го числа, заставили начальника отряда спуститься с Кодора [99] к с. Сабуи, оставив на горе лишь три сотни милиции; но, прибыв 10-го в Сабуи и расположившись лагерем, князь, в виду не прекращавшегося ненастья и опасаясь болезненности, оттянул к себе на другой день и оставшуюся на Кодоре милицию. Осмотрев внимательно Натлас-Мцемельский монастырь, у которого сабуйское ущелье значительно суживается, князь Севарсемидзе нашел этот пункт чрезвычайно удобным для наблюдения за проходом хищников и решил, воспользовавшись развалинами, устроить здесь укрепление. Для этой цели он потребовал необходимое число рабочих из ближайших деревень и распорядился перевозкою из Сабуи одной деревянной казармы. Заняв вновь заложенный пост ротою грузинского линейного № 14-го баталиона, сотнею грузинской милиции, при одном легком орудии, и поручив заботы о скорейшем окончании работ начальнику поста, князь Севарсемидзе выступил 14-го июля для дальнейшего обозрения гор, по направлению к с. Артаны (Селение Артаны известно по истреблению жителями его в 1833-м году значительного дагестанского скопища, под предводительством Алдамишвили, убитого в этом деле.). Дорога от Сабуи до Артаны, на протяжении 25-ти верст, шла вдоль горного хребта и представляла крайние затруднения для хищников; по ущелью же, близь последнего селения, проходила главная дорога в дидойское общество; высоту над этим ущельем князь наметил для укрепленного поста. По возвращении в Сабуи, начальник отряда выступил 18-го июля в с. Шильды, 20-го прошел шильдское ущелье, осмотрел его и, через с. Акваны, по чрезвычайно трудному, лесистому восьмиверстному спуску, прибыл кварельским ущельем в деревню Кварель. На отрасли акванской горы, наз. Эйлахом, предположено было устроить [100] укрепление, для наблюдения в летнее время за шильдским и кварельским ущельями. Между тем, действия Фезе в Дагестане с одной стороны, а движения Севарсемидзе с другой, навели такой страх на непокорные лезгинские племена, что они начали склоняться к покорности. Дидойцы первые прислали своих старшин, представили надежных аманатов, согласились принять к себе пристава, удовлетворить тушин за причиненные им набегами убытки и спускаться в Кахетию лишь по билетам пристава и без оружия. За ними явились в наш лагерь а известнейшие дагестанские предводители Мулачи-бек, Омар-Гамза-Алдами-швили, Али-Чула тиндалский и Бегай хваршинский, пользовавшиеся огромным влиянием между своими дикими единоплеменниками. Все они, с своими скопищами, были крайне встревожены движениями лезгинского отряда и из Дагестана прибыли к Кодору. После двухдневного отдыха в с. Кварель, 24-го июля отряд выступил для дальнейших рекогносцировок; в тот же день прибыл к бежаньянскому редуту и, на другой день, двинулся по бежаньянскому ущелью, с целью обозрения гор от Бежаньян до Лагодех. Дорога оказалась не только удобною для вьюков, но, при незначительной разработке, могла служить и для провоза легких орудий. Отряд расположился на ночлег на небольшой поляне, в лесу наз. Хазал-Адатл, куда выходили со своими стадами анцухцы для кочевки. Хотя здесь было очень мало воды, но остановиться пришлось поневоле, в виду полного изнеможения людей, двигавшихся безостановочно с 5-ти часов утра до девяти — вечера. На другое утро князь Севарсемидзе двинулся далее в горы, по необыкновенно крутому подъему в скалах. К удивлению всего отряда, горная артиллерия прошла [101] благополучно, если нс считать нескольких вьючных и подъемных лошадей оборвавшихся с кручи. К вечеру отряд достиг высоты Нуцарако, где и заночевал. Недостаток воды чувствовался и здесь. 27-го, войска, не доходя дер. Калака, прошли прямо через хребет Химрик, мимо с. Котели, одного из самых непримиримых наших врагов, и, к вечеру, прибыли на поляну Чол-Шат, составляющую вершину каратубанского ущелья. Дорога к этому месту то тянулась по вершинам обрывистых гор, то пересекала дикие скалы и висела над ужасными пропастями, то каменными осыпями спускалась в глубокие лощины. Леса вокруг вовсе не было; до сторонам лишь неприветливо торчали из снега голые скалы. Во время движения люди много терпели от холода, довольствуясь сухарями, размоченными в воде, которой, на этот раз, было в изобилии, 28-го июля на долю войск выпали еще большие трудности: узкая тропинка поднималась все выше и выше почти отвесно, проходила через глубокие овраги; люди и лошади едва двигались поодиночке и отряд растянулся на целых 10-ть верст, так что, глядя издали, можно было думать, что двигается огромная армия. Переход этот отнял слишком 14-ть часов. Пройденное нами без выстрела пространство было настолько удобно для обороны и представляло ряд таких крепких позиций, что горсть отчаянных храбрецов могла остановить целые полки. 29-го июля князь Севарсемидзе поднялся на хребет Варган, образующий лагодехское ущелье, и, после десятичасового марша, спустился в укр. Лагодехи, закончив, таким образом, обозрение части кавказского хребта, лежавшей против лезгинской кордонной линии. Экспедициею этою определены пункты, на которые, в видах лучшего охранения Кахетии и джаро-белоканской области, следовало [102] выдвинуть посты, и окончательно разрушена уверенность лезгин в неприступности их горных трущоб со стороны Кахетии. В конце экспедиции погода вам благоприятствовала и наши войска, благополучно и с ничтожною потерею, окончили возложенное на них поручение, явив горцам доказательства храбрости, выносливости и дисциплины. Окончив экспедицию, князь Севарсемидзе оставался еще в Кахетии для некоторых дополнительных соображений по новому устройству кордонной линии. По осуществлении всех предположений князя, последняя должна была заключать в себе три дистанции: 1) бежаньянскую — обнимавшую собою укр. Натлис-Мцемели и посты бахимтельский, евстафиевский, артанский, мало-эйлахский, шильдский и бежаньянский. Подобным расположением этого участка кордона, телавский и сигнахский округа освобождались от наряда 420-ти милиционеров и упраздняемые князем посты при ур. Бежаньяны, Апены, при сс. Кварели, Сабуи, Нацареул, при ур. Ибутжа, Концио, Кушцкаро, Цихис-Джвари и обывательские пикеты при сс. Шакрианы, Енисели, Гремы, Накалакеви, Ампаты, Чеканы и при ур. Далочаби — теряли всякое значение, 2) белоканскую — состоявшую из укр. Белоканы и постов хочалдагского, лагодехского, короглычайского и каратубанского; и 3) закатальскую —из постов при озере Акимал-Наур, в цаблуанском ущелье, при спуске с горы Месельдегер и на Сары-даге. Вся линия была занята 5-ю ротами пехоты, 4 1/2 сотнями 1-го грузинского пешего полка и 4 1/2 сотнями милиции. 1-я дистанция подчинялась командиру грузинского линейного № 14-го баталиона, 2-я — командиру 1-го грузинского пешего полка и 3-я — джарскому главному приставу. Новым размещением постов достигались следующие весьма важные удобства: а) жители джаро-белоканской [103] области изолировались от всяких бесконтрольных сношений с непокорными лезгинскими племенами, всегда оказывавшихся крайне вредными, и б) население Кахетии, телавского и сигнахского округов освобождалось от тяжелой караульной службы на кордонных постах и ограждалось от почти постоянного разорения хищниками. Помимо специальной своей задачи, движение князя Севарсемидзе выполнило и другую цель - демонстративную, так как отвлекло на себя часть горских сил из Дагестана и тем облегчило действия там генерала Фезе. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 8. 1884 © текст - Юров А. 1884 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). IV. Возмущение в кубинской провинции. Беспорядки в начале 1837-го года; причины их. Подготовка злонамеренными людьми почвы для нового мятежа. Иса-бек. Развитие и ход возмущения в августе месяце; захват мелких наших команд. Блокада Кубы. Мероприятия корпусного командира. Неудавшиеся штурмы города. Прибытие ширванской и казикумухской милиции и приближение отряда Фезе. Рассеяние мятежников. Вступление войск Фезе в Кубу и постепенное восстановление спокойствия в провинции. Командирование на Кавказ, для расследования событий в Кубе, флигель-адъютанта полковника графа Васильчикова. Возвращение Фезе в северный Дагестан. В своем месте мы видели, что спешное выступление генерала Фезе из Аварии было вызвано волнениями в кубинской провинции; мало того — к прибытию его в Темир-Хан-Шуру мятеж принял такое развитие, что генерал должен был ни минуты не медля двигаться к Кубе. В начале 1837-го года, вследствие требования от населения всадников для отправления на службу в конно-мусульманский полк в Варшаву, истолкованного злонамеренными людьми за рекрутский набор, в провинции возникли беспорядки. Этим не замедлили воспользоваться [104] некоторые лица, впоследствии коноводы мятежа, особенно маиор нашей службы Иса-бек, управлявший типским магалом. Сохраняя вид человека вполне преданного нашему правительству, он, в сущности, был подстрекателем апрельских беспорядков и душою августовского мятежа, как гласила стоустая молва не только кубинцев, но и жителей соседних провинций. Человек честолюбивый, желавший во что бы то ни стало играть видную роль, он, еще с 1831-го года, был известен вам с не совсем выгодной для него стороны. По объявлении в апреле описываемого года требования о наряде всадников, Иса-бек, вместо содействия в этом местному начальству, которое он по своей популярности в народе мог оказать, заявил кубинскому коменданту, в присутствии магальных наибов и других лиц, что это неудобоисполнимо и, затем, старался провести свою мысль и в народ, под видом содействия целям правительства. Подготовив до некоторой степени почву для своих замыслов, Иса-бек отправился в 28-ми дневный отпуск в Тифлис, оставив для управления своим магалом и дальнейшей пропаганды инсуррекционных идей, при помощи духовенства, своего брата. Поездка Иса-бека имела целью добиться назначения своего крайне недалекого брата главным кадием кубинской провинции и тем закрепить еще больший престиж в глазах массы, а в тоже время отвлечь внимание властей от всего того, что перед выездом было им уже подготовлено. Жителей же Иса-бек уверял, что едет просить корпусного командира об отмене сбора всадников и ему удалось без труда одурачить невежественную массу, охотно верившую даже самым нелепым толкам. Внутренне смеясь над глупою толпой, наружно же разделяя самые дикие ее заблуждения, хитрый проходимец овладел полною ее привязанностью и доверием. При [105] таком-то положении вещей, когда народ был твердо убежден в благоприятном исходе миссии Иса-бека, настойчивое подтверждение нашим начальством требования о сборе всадников — естественно должно было вызвать сильное возбуждение в массе; оно еще более увеличилось, когда брат Иса-бека, уже назначенный главным кадием, собрав население типского магала в селении Ахбиль, присягнул вместе с ним не давать всадников. Между тем Иса-бек, для еще большего отклонения от себя всяких подозрений, отправился в Карабаг, но, живя там около двух месяцев сверх разрешенного ему отпуска, не переставал осведомляться о настроении умов в кубинской провинции и сноситься с своими единомышленниками. Пока Иса-бек проживал в Карабаге, два вполне преданные нам бека Джафар-Кули-ага Бакиханов и бек алпанский Мамед-хан, вместе с некоторыми другими благонамеренными лицами, начали приводить в исполнение распоряжения начальства: приискав охотников из городских жителей, вооружали их и готовили к отправлению в Варшаву. Узнав об этом, Иса-бек, боясь, чтобы все труды его не пропади даром, бросил свои вьюки и на одной лошади прискакал в Кубу. Выразив горячее желание быть посредником между населением провинции и властями и уверив окружного начальника, что тотчас, без затруднения, убедит собиравшийся народ разойтись, он был послан к сборищу расположенному у Худата, близь Кубы, для объявления жителям, что о всех своих нуждах и желаниях они могут заявлять иным, законным путем, а никак не сборищами. Иса-бек был принят с необыкновенною радостью, как можно было судить по устроенной в честь его джигитовке с ружейною пальбою. Результаты данного ему поручения были как раз обратны тому, на что рассчитывал генерал Реутт и о чем так [106] сладко пел ему Иса: до приезда последнего у мятежников было единственное желание не выставлять всадников, после же переговоров с ним явились и другие — освобождение от некоторых повинностей, безотлагательное смещение кубинского коменданта, полковника Гимбута, лишение магалов и высылка из провинции магальных наибов Бакиханова и Мамед-хана (виновных, как мы видели, лишь в том, что исполняли требования правительства в точности, по долгу службы и присяги) и отказ в выдаче назначенных и почти уже готовых к отправлению всадников. Вместе с тем и причина волнения была уже отнесена к утеснению народа должностными лицами и лишним поборам. Само собою разумеется, что все это было внушено Иса-беком, который, как оказалось впоследствии., даже собственноручно писал или диктовал жителям прошения в указанном смысле. Не менее очевидно, что на удалении Джафара и бека алпанского настаивали лишь потому, что они мешали Иса-беку. К сожалению, интрига удалась; оба лица, преданные слуги России, были удалены, мюшкурский магал присоединен к тапскому и подчинен Иса-беку; кубинский комендант, полковник Гимбут, был сменен и всадники не были взяты. Так кончилось возмущение в апреле 1837-го года, но излишняя уступчивость местного начальства, всегда вредная с азиатцами, имела не хорошие последствия, а именно — отозвалась другим мятежом, в сентябре того же года, но уже более серьезным. Хотя скопища разошлись, но брожение умов, подогреваемых тайною пропагандою Исы и его сообщников (Хулугский житель Хаджи-Мамед, бывший на поруках у Иса-бека по делу о первом возмущении, разбойник Яр-Али, зиахурский бек Ферзали, бывший нукер Иса-бека — барахунский житель Гуссейн-Али, братья Исы — Мехти-эфенди, Байрам-Али-бек и Исаак-бек и другие.) продолжалось. [107] Приняв на себя известную роль в прекращении апрельских беспорядков и добившись высылки двух неудобных для него беков, Иса начал бесцеремонно вмешиваться в управление провинциею, употребляя всевозможные происки для назначения магальными наибами возможно подходящих для себя лиц, смещал и назначал старшин, не имея на то никакого права, освобождал некоторых жителей от повинностей; разглашал самые нелепые слухи, крича во всеуслышание на базаре, что он устроил маиору корпуса жандармов Ищенкову место коменданта Кубы, и может поэтому руководить им по своему желанию и не обязан отдавать отчет в своих действиях местному начальству вообще, так как пользуется большим доверием и уважением самого корпусного командира. Жителей, требуемых для допроса в кубинский городской суд, уговаривал или вовсе не являться, или же показывать то, что он находил удобным. Интригуя таким образом, Иса не упускал из вида главной цели своих стремлений; он вошел даже в сношения с Шамилем, который прислал ему особое послание, убеждая в нем народ всеми силами противодействовать русским. Тайная, подпольная работа агитаторов разрешалась, наконец, сбором скопища из трех верхних магалов и некоторых вольных обществ, под предводительством хулугского старшины Хаджи-Мамеда в сел. Джебир, откуда тотчас посыпались воззвания к всеобщему восстанию, подкрепляемые всевозможными угрозами. Хаджи-Мамеду деятельно помогали Яр-Али с сыном Реджебом, Ильяс-бек, Ферзали-бек, Вели-бек, Ули-бек и Мамед-бек. Кубинский комендант маиор Ищенков, за отсутствием генерал-маиора Реутта (Отправившегося по делам службы в северный Дагестан.) исправлявший должность [108] военно-окружного начальника, узнав о происходившем, отправил для ознакомления на месте с положением вещей прапорщика милиции Али-Паша-ага Бакиханова; но офицеру этому не удалось исполнить возложенного на него поручения: остановившись на ночлег в с. Бедыш-кала, он был схвачен мятежниками и убит самым варварским образом. Тогда маиор Ищенков, видя что намерения скопища принимают уже серьезный оборот, решился подействовать на массу через Иса-бека и предписал ему принять все меры для поддержания спокойствия в подчиненных ему типском и мюшкурском магалах, думая, что пример их подействует и на другие магалы. Но Иса-бек не тронулся с места даже и после повторения этого приказания. Между тем, вследствие невозможности за слабостью кубинского гарнизона выделить из него что-либо для действий в поле, пламя мятежа быстро распространялось по всей провинции, охватывая магал за магалом; лишь будухский и бирмакский и несколько аулов шабракского, шишпаринского и хиналугского магалов оставались еще спокойными. Первым активным шагом со стороны мятежников были нападения на отдельные наши команды, находившиеся по разным надобностям в пределах провинции. Так напр., они захватили команду из 50-ти казаков донского № 22-го полка, с есаулом Поповым, косившую для полка сено. Затем, взяли в плен на худатском посту партию рекрут в 68-мь человек, следовавшую из Дербента в Кубу, под командою грузинского линейного № 10-го баталиона прапорщика Софромовича, 6-ть арестантов, под конвоем 6-ти рядовых при унтер-офицере, № 11-го баталиона прапорщика Кандаурова и до 30-ти нижних чинов №№ 8-го и 9-го линейных баталионов, возвращавшихся с женами из домового отпуска, начальника поста, хорунжего Монетова, и мать штаб-лекаря линейного № 8-го [109] баталиона. Захватив всю следовавшую из Дербента в Тифлис денежную корреспонденцию, разграбив все казенное и частное имущество, мятежники предали самый пост огню и направились к Кубе. Сено, заготовленное вблизи города артиллериею и частными лицами, штаб-квартира казачьего полка на Карачае, кубинский пост и некоторые другие постройки вынесенные за городскую черту, тотчас были также сожжены, а имущество, попавшееся под руку мятежникам, и казенный ячмень, сложенный в еврейской слободке и в новой Кубе, разграблены. Еще на пути к городу скопище провозгласило хулугского жителя Хаджи-Мамеда своим ханом; с достоинством приняв это народное избрание, Хаджи тотчас назначил новых магальных наибов. Обложив Кубу, вожаки восстания написали коллективное письмо Шамилю, с донесением о числе сборища и о первых его успехах. По имеющимся сведениям, блокировавшие Кубу толпы простирались до 12-ти тысяч человек кубинцев, казикумухцев и даже частью вольных табасаранцев. Главный лагерь мятежников был расположен на так называемом месте Пшихбах; они наблюдали сильными конными партиями все сходившиеся к городу дороги. По установления блокады города, предводители мятежа собралась на военный совет, для обсуждения плана дальнейших действий. На этом шумном заседании, происходившем под открытым небом, было решено: выставив сильную конную партию для наблюдения за движениями военно-окружного начальника, генерала Реутта, находившегося в Дербенте, напасть, прежде всего, на лазарет грузинского линейного № 9-го баталиона, примыкавший к городу, и истребить находившуюся там команду. Между тем, в это время маиор Ищенков, в виду [110] приближения мятежников, желая несколько поднять дух в магалах еще оставшихся нам верными, командировал туда прапорщика Нур-Мамед-бека с военными нукерами. Но нукеры наткнулись на огромное скопище и, подавленные превосходством сил, принуждены были укрыться в город. Через час после этого, мятежники бросились на баталионный лазарет, но комендант, с нукерами и городскою милициею, поддержанными 60-ю пехотинцами и 20-ю казаками с орудием, успел отогнать мятежников ружейным и артиллерийским огнем, потеряв при этом 2-х убитых и 7-мь раненых нижних чинов и милиционеров. Не смотря на этот успех, Ищенков, не желая значительно ослаблять и без того малочисленного гарнизона, очистил лазарет и перевел всех находившихся там больных в город. Получив известие о первых сборах мятежников и думая прекратить беспорядки в самом начале, корпусный командир предписал генералу Фезе, занимавшемуся в то время разработкою дорог в нагорном Дагестане, направить в Кубу, в распоряжение генерал-маиора Реутта, два баталиона князя Варшавского полка, местному же начальству приказал во что бы то ни стало открыть и захватить коноводов мятежа; но они, как мы видели, сумели хорошо себя замаскировать в глазах властей, а с другой стороны — обстоятельства шли быстро н, пока распоряжения барона Розена приводились в исполнение,— скопища все возрастали, подошли к Кубе и нам пришлось уже хлопотать о скорейшей выручке блокированного города. По распоряжению барона Розена, Фезе, прибывший уже в Шуру, двинулся форсированными маршами на Самур с целым отрядом из 3222 штыков, пик и шашек, при 14-ти орудиях. Туда также были направлены две роты грузинских линейных №№ 12-го и 13-го баталионов, с двумя [111] запряженными гарнизонными орудиями из Закатал и дивизион нижегородских драгун, с 4-мя орудиями батарейной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады, из ур. Кара-Агач. Начальство над сосредоточиваемыми с лезгинской линии войсками должен бил принять лично начальник джаро-белоканской области, генерал-маиор князь Севарсемидзе, долго служивший на Кавказе и хорошо знакомый с характером горской войны. Вообще, на своевременное прибытие к Кубе войск лезгинской линия барон Розен возлагал особые надежды, снабдил Севарсемидзе инструкциею для действий, в которой предписывалось по возможности избегать кровопролития, щадить раскаивающихся в своих заблуждениях и, требуя выдачи коноводов мятежа, строго наказать упорствовавших принести полную покорность; но Севарсемидзе, двигавшемуся через Нуху и Шемаху, не пришлось идти далее последней. Прибыв в Шемаху 22-го сентября, с элисуйским султаном и 250-ю человеками милиции, князь узнал, что Фезе еще 20-го вступил в Кубу, а потому вернул войска с пути, обратно на лезгинскую кордонную линию. Помимо всего этого, ширванский комендант, полковник Ашенберг, узнав о событиях в кубинской провинции, по собственной инициативе распорядился о сборе десяти сотен милиции. Генерал же Реутт, находившийся в Дагестане, поспешил в Дербент и отдал приказание поспешно выставить милицию от города, Табасарани и Казикумуха, рассчитывая стянуть эту милицию на границе кубинской провинции и, подкрепив ее находившеюся под рукою пехотою и казаками, со взводом орудий резервной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады, двинуться форсированно к Кубе и действовать смотря по обстоятельствам. Таким образом, к блокированному городу отвсюду [112] должны были подойти подкрепления; они были теперь как нельзя более своевременны, так как мятежники решили во что бы то т стало овладеть городом. Вспыхнувшее восстание застало Кубу почти совсем беззащитною. Старая стена, окружавшая город, частью от времени, частью при планировке города, была разрушена, так что, с западной стороны, совершенно не представляла преград вторжению. При дальнейшем развитии мятежа, она была наскоро исправлена, обвалы частью заделаны сырцовым кирпичом, частью же, для выигрыша времени, заложены брусьями. Кроме того маиор Ищенков озаботился снести все прилегавшие к стене строения и, для уменьшения линии огня, целый вновь выстроенный квартал. Однакож, не смотря на все старания коменданта, у него не хватило ни времени, ни средств расчистить эспланаду уничтожением разведенных под самыми стенами города садов, с глубокими канавами, что значительно облегчало неприятелю подступы. При таких неудобствах обороны, гарнизон города, включая сюда больных и нестроевых, не превышал 600 человек; сила его была настолько несоразмерна е протяжением линии обороны, что не представлялось никакой возможности равномерно занять все фасы города, тем более, что, не рассчитывая на верность жителей, связанных с мятежниками единством веры и языка,— нельзя было не иметь наготове, под рукою, достаточно сильного резерва. Пока гарнизон деятельно готовился к энергическому отпору, Иса-бек, находившийся со времени блокады в городе и продолжавший разыгрывать роль преданного нам слуги, писал к Хаджи-Мамеду, что скоро присоединится к нему, советовал действовать решительно и пока послал в лагерь его двух своих братьев — Исаака и Байрама-Али. [113] Почти одновременно с этим, в Кайтахе появился Гуссейн-Али, но его агитаторская деятельность была весьма кратковременна; незначительные беспорядки, произведенные им, тотчас прекратились при известии о приближении отряда Фезе из северного Дагестана. Тем не менее, в виду разлития мятежа, генерал Реутт, выступивший было с небольшим отрядом к Самуру, не видя возможности пробиться к Кубе, принужден был вернуться в Дербент. Узнав об этом, партия, наблюдавшая за ним, тотчас присоединилась к главному скопищу, блокировавшему Кубу. Усилившись таким образом, мятежники начали подумывать о способах к овладению городом. На совете, собранном по этому поводу, решено было взять Кубу приступом и, между прочим, для облегчения эскалады, склонить к измене городских жителей. С этою целью были написаны в город два письма с обещаниями, что имущество кубинцев останется неприкосновенным и с требованием, в знак согласия на измену, выгнать скот за город, под предлогом пастьбы. Одно письмо было отослано с беглым городским жителем Селимом, а другое — с лазутчиком коменданта Аскер-Мустафа-оглы. Последнее письмо не дошло по назначению и по снятии блокады было представлено маиору Ищенкову, первое же вероятно было доставлено по принадлежности, так как 4-го сентября, рано утром, скот действительно был выгнан на пастьбу за город. Для штурма города скопище разделилось на три части: партия, порученная Яр-Али, назначалась для вторжения в город, две же другие, под начальством беков зизагского Исми-хана, таиркентского Джафара и брата Исы — Байрам-Али, были направлены на восточную и южную стороны города, с целью демонстративною, для отвлечения нашего внимания и сил от истинного пункта атаки на северном фасе. [114] 5-го сентября еще не рассветало, как мятежники тихо, без звука, приблизились к городу и, осыпав гарнизон градом пуль, с гаком бросались на приступ. Наши солдаты, вовремя ставшие под ружье, дружно встретили и отразили натиск, но, в самом неприступном месте, порученном обороне жителей, горцы успели ворваться в город. Здесь сказались результаты миссии Селима: Яр-Али, без всякого сопротивления, по едва доступной круче, при помощи спущенной ему лестницы, без выстрела, перешагнул с своей партией через стену и, по отлично знакомым ему извилистым и тесным переулкам, достиг городской площади. Хорошо, что это, совершенно неожиданное появление мятежников в самом сердце города, было тотчас замечено плац-адъютантом штабс-капитаном Зарембским, который, с 20-ю бывшими при нем нижними чинами, дав по толпе залп, смело бросился на нее в штыки, с криком “ура!" — Молодецкая находчивость Зарембского, в свою очередь озадачившего горцев, и подоспевший к месту неравного боя резерв, заставили их быстро засесть в ближайших саклях. После двухчасового упорного сопротивления, партия Яр-Али была вытеснена из домов и выброшена из города штыками. Мы потеряли при этом 14-ть нижних чинов убитыми и 1-го обер-офицера (артиллерии подпоручик Барышов, вскоре умерший от раны) и 18-ть нижних чинов ранеными. Видя отчаянное сопротивление засевших в саклях мятежников, маиор Ищенков, во избежание излишних потерь, хотел было приказать ломать крыши, но Иса-бек убедил его оставить лично все хлопоты и возложить розыски на него. Иса скоро нашел того, о ком более всего беспокоился: взяв Яр-Али в одной из сакль, он спрятал его у себя в подвале, а когда стемнело, вывел за крепость, с кувшином в руках, будто бы за водою, [115] сперва сбрив впрочем, из предосторожности, ему бороду. До коменданта не замедлили дойти слухи о той, что Яр-Али скрывается у Иса-бека, но посланный к последнему плац-адъютант уже опоздал. и мог только удостовериться в том, что вся прислуга Исы была не лучше Яр-Али. 6-го сентября мятежники вновь покушались овладеть городом, но, отраженные на всех пунктах с большим уроном, отступили; озлобленные вторичною неудачею, они, заняв прилегавшую к самой Кубе еврейскую слободку и поддерживая в течение 7-го, 8-го и 9-го чисел неумолкаемую перестрелку, отвели воду, служившую гарнизону и жителям для питья и перемола хлеба. Недостаток воды и муки не замедлил тяжело отозваться на войсках и вызвать ропот населения. Тогда комендант, 10-го сентября, скрытно двинул к еврейской слободе 40 человек пехоты и полусотню конницы, которые, заняв гору над слободкой, засыпали неприятеля пулями и принудили быстро отступить. Между тем, стрельба из каменного здания синагоги не прекращалась; 60-т отчаянных мюридов, запершись в нем, поклялись умереть, но не сдаваться. В эту самую минуту подоспел из города штабс-капитан Зарембский с орудием и, после первого же выстрела, двери синагоги разлетелись вдребезги; наша команда тотчас бросилась туда и, после короткой ожесточенной свалки, на полу валялось 52 окровавленных трупа защитников синагоги. В плен было захвачено всего 8-мь человек и то раненых; в числе их находился один из главных зачинщиков мятежа — зиахурский бек, Ферзали, руководивший захватом худатского поста. Неприятельские силы все росли, гарнизон же, измученный бессонными ночами, проводимыми под ружьем, видимо таял; но время освобождения города от блокады было уже близко. Генерал Реутт, отказавшись от намерения [116] пробиться в блокированную Кубу, приказал казикумухскому хану Магомет-Мирзе поспешить двинуться в кубинскую провинцию для отвлечения сил мятежников; но прежде чем казикумухцы выступили по указанному им направлению, из с. Магранкент на юхарибашский магал, десять сотен ширванской конной милиции, высланной ширванским комендантом, под командою прапорщиков Адиль-бека, Шир-Али-бека и Ширим-бека, вступили уже в шабракский магал кубинской провинции. Этой милиции фактически выпала на долю честь освобождения Кубы от блокады, хотя она выполнила это доброе дело крайне оригинальным, никем не предвиденным, а тем более не одобренным и не предписанным властями способом: с первого же шага по мятежной провинции, ширванцы начали так неслыханно нагло грабить все попадавшееся им на пути, не разбирая ни правых, ни виноватых, что одинаково поразили ужасом и мирных и мятежных жителей. Бесцеремонность ширванцев дошла до того, что даже кубинский плац-адъютант, штабс-капитан Зарембский, после снятия блокады два раза командированный комендантом для обуздания их, оба раза был ограблен. Слухи о подвигах этих новых гуннов не замедлили дойти до скопища, блокировавшего Кубу. Как ни сочувствовали мятежники идеям и замыслам своих предводителей, но — “своя рубаха ближе к телу", говорит пословица. Мало по малу скопище начало таять; все думало только о спасении своих семейств, имущества и домов, и вот, наконец, 11-го сентября, к большой радости истомленного гарнизона, скопище сняло блокаду, скрылось из вида и рассеялось. Хаджи-Мамед, главный и явный коновод восстания, поспешил в Хулуг и, захватив жену, сына и двух дочерей, отправился в Кумух искать пристанища и покровительства у казикумухского хана. Здесь он, [117] вместе с сыном, был арестован и представлен в Кубу, с найденными при нем компрометирующими бумагами. Не избег заслуженного возмездия и тайный руководитель мятежа, Иса-бек, и вообще главные виновники беспорядков. Государь Император повелел командировать на Кавказ, для расследования описанных событий, Своего флигель-адъютанта, гвардии полковника графа Васильчикова, выполнившего Высочайшую волю чрезвычайно толково и обстоятельно и раскрывшего все пружины возмущения. По произведенному им следственному делу, 43-ри лица, с Иса-беком во главе, были изобличены в явной измене, а 24-ре человека сильно скомпрометированы. Таким образом, закончилось второе и последнее в этом году возмущение в кубинской провинции и, с прибытием 20-го сентября отряда генерала Фезе из Дагестана, здесь, на время, водворилось полное спокойствие. 28-го сентября Фезе двинул отряд свой обратно в Шуру, поэшелонно, чтобы не сразу уменьшить число расположенных в провинции войск, оставив пока в распоряжении генерала Реутта — 3-й баталион и три роты 1-го баталиона апшеронского, два баталиона князя Варшавского полков, роту грузинского линейного № 11-го баталиона и два полевых и два горных орудия резервной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 8. 1884 © текст - Юров А. 1884 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). V. Операции на восточном берегу Черного моря. Покорение Цебельды. Десант на мыс Адлер. Заложение и постройка укрепления Св. Духа. Отъезд корпусного командира в Тифлис. Занятия войск. Причины замедлявшие работы. Дело 18-го июля на рубке лиса. Роспуск десантного отряда. Деятельность отряда генерал-лейтенанта Вельяминова 2-го. Конвоирование транспортов от ольгинского тет-де-пона к Абину. Заложение и возведение новотроицкого и укрепления. Передвижение отряда к Геленджику. Прибытие Государя. Высочайший смотр войскам и отбытие Императора. Отмена экспедиции в землю натухайцев. Обратное движение отряда к укр. ольгинскому и роспуск войск на зимние квартиры. Потери отряда и собственноручная резолюция Его Величества. Небывалое упорство обороны горцев,— как следствие влияния иностранных эмиссаров; краткий очерк их деятельности. Отсутствие выдающихся событий на прочих частях кавказской территории. Для исполнения Высочайше утвержденных предприятий со стороны Абхазии, корпусный командир, еще в последних числах февраля 1837-го года, направил в Абхазию войска предназначенные для военных действий, с тем, чтобы произвести ими разработку наиболее необходимых дорог. К 15-му же апреля отряд сосредоточился в окрестностях кр. Сухум-Кале и с. Келасуры и занялся всецело подготовкою к предстоявшему трудному движению в горы на вьюках. Полагая, что его присутствие при войсках произведет некоторое влияние на горцев, барон Розен решил лично принять начальство над отрядом и, для этой цели, 14-го апреля выехал из Тифлиса. Прибыв 27-го числа в с. Келасуры, барон произвел смотр отряду и нашел все части в отличном состоянии, не смотря на трудный и дальний поход в ненастную погоду. Переправа через быстрые речки, разлившиеся от проливных дождей, особенно утомили людей; хотя при этом [119] не было несчастных случаев, но часть оружия и офицерских вещей была унесена быстрым течением. Еще раньше отъезда своего из Тифлиса, барон Розен поручил управлявшему Имеретиею генерал-маиору Эспехо предложить цебельдинцам покориться; но владельцы Цебельды, князья Маршани, под разными предлогами уклонялись от свидания с Эспехо и не явились в наш лагерь даже по прибытии самого корпусного командира. Истощив все бескровные средства для склонения населения Цебельды к покорности, барон Розен решил обратиться к силе оружия. 30-го апреля, авангард из двух баталионов тифлисских егерей, роты сапер, полусотни казаков, имеретинской и гурийской дружин милиции, при двух горных единорогах и 2-х кегорновых мортирках, под командою полковника Нильсена (Командир кавказского саперного баталиона.), был послан для проложения дороги от с. Келасуры по ущелье р. Маджары, более других удобному для прохода в Цебельду. 1-го же мая, в 8-мь часов утра, вслед за ним выступил и корпусный командир с главными силами отряда, в составе двух баталионов грузинских гренадер, двух — тифлисского и одного баталиона мингрельского егерских полков, полторы сотни казаков, мингрельской и абхазской милиции, при 6-ти горных единорогах и 6-ти кегорновых мортирках. Войска двигалась налегке, оставив все тяжести в вагенбурге при Сухум-Кале, под прикрытием одного баталиона мингрельского полка; продовольствие и фураж для лошадей подняты были на вьюках. К 5-ги часам пополудни главные силы, с величайшим трудом, успели пройти 11-ть верст и расположились лагерем в ур. Мерхеуле, куда авангард дошел двумя [120] часами раньше: - такие трудности представляла местность для движения. Едва успели главные силы стать биваком, как авангард снова принялся за работу, не смотря на сильный дождь, не перестававший лить как из ведра до самого вечера. Вследствие этого ливня, на другой день, самые незначительные горные ручьи разлились и разбурлились до того, что переправа через них сделалась опасною: лошади некоторых частей войск, выпущенные за мелкую речку на пастьбу, только на другой день к вечеру могли быть с трудом переправлены обратно. 2-го мая погода не улучшилась, но работы продолжались, хотя и медленно; поэтому, 2-е мая отряд провел на Мерхеуле, усилив авангард баталионом мингрельских егерей. 3-го мая, утром, авангард дошел до высокой горы Агиш, через которую пролегал прямой аут в Цебельду, настолько впрочем трудный, что сами горцы проходили по нем только пешком и в одиночку. Гора, укрепленная завалами, была занята значительным скопищем цебельдинцев. Завязалась перестрелка и несколько выстрелов из наших мортирок заставили неприятеля, расположившегося группами на обращенном к нам скате, подняться на вершину горы. В это время к авангарду прибыл барон Розен. Двинув авангард в обход горы, он приказал занять его позицию частями грузинского гренадерского полка. Этот маневр заставил цебельдинцев тотчас очистить гору; мало того, князь Мисост Маршани, приезжавший еще раньше в отряд, вторично прибыл с просьбою от старшин и населения Цебельды о приостановлении военных действий, обещая от имени народа безусловно покориться нашему правительству, представить пленных, беглых и скрывавшихся в Цебельде преступников из соседних покорных вам владений и принять к себе начальником [121] того, кто будет назначен нашим правительством. Барон Розен объявил князю Мисосту, что прекращая против цебельдинцев действия оружием, будет продолжать движение вперед до тех пор, пока они не выполнят всех своих обещаний и не выдадут аманатов из почетных фамилий, по его указанию. Князь Мисост поспешил разослать гонцов во все стороны, убеждая цебельдинцев прекратить неприязненные против нас действия и разойтись по домам. К этому времени наше вторжение успело распространить в Цебельде такой страх, что предложение Мисоста было тотчас исполнено. Между тем наш авангард, к вечеру 3-го мая, дошел до хребта Апианча, находящегося в 9 1/2 верстах от ур. Мерхеула, главные же силы. выступив вслед за нам, расположились лагерем, не доходя трех верст до ночлега авангарда, у аула Герзеул. На следующий день, авангард, с раннего утра до позднего вечера, разрабатывал подъем на чрезвычайно крутую, высокую и каменистую гору Апианча, но при всех усилиях едва успел пройти полторы версты; далее его ждала еще более трудная работа. К 10-ти часам утра прибыли главные силы и расположились лагерем у подошвы. Здесь барон Розен мог лично удостовериться, какие адские труды выпали на долю войск авангарда. Пока наши войска медленно, шаг за шагом, двигались вперед, с киркой или лопатой в одной и ружьем в другой руке, жители ближайших к нашему лагерю аулов, видя полную неприкосновенность их имущества и ласковое обращение наших солдат, спокойно оставались в своих саклях и доверчиво ходили около лагеря, даже без оружия. 5-го мая авангард продолжал разработку дороги на гору Апианча. По окончании четырех трудных подъемов, [122] возвышавшихся один над другим на пространстве двух с половиною верст, ему предстояло заняться двумя не менее крутыми спусками, поросшими густым лесом, на протяжении около трех верст. Когда, по разработке первого спуска, авангард принялся за второй, то рабочие вдруг были засыпаны пулями из цебельдинского завала, до сих пор нами не замеченного. Ближайшие к неприятелю части — две роты тифлисских егерей и имеретинские дружинники — тотчас бросились вперед и штыками и шашками выбили горцев, захватив одного пленного, два трупа и потеряв лишь одного милиционера раненым, благодаря быстроте натиска. После этого эпизода, работы продолжались по-прежнему, а 6-го мая, окончив последний спуск, авангард, а за ним и весь отряд, спустились в долину, на которой были разбросаны несколько аулов. На другой день, к корпусному командиру являлись почетнейшие цебельдинские князья. Подтвердив им свои требования и приказав выполнить их безотлагательно, барон отпустил их. Остановившись, наконец, на месте, корпусный командир счел необходимым, на всякий случай, подвезти к отряду продовольствие. С этою целью, 8-го мая, 613-ть вьюков, под прикрытием пяти рот пехоты, 30-ти казаков и 150-ти милиционеров, были направлены в Сухум-Кале. Дело покорения Цебельды шло уже быстро к концу: князья Маршани представили в наш лагерь 40 человек наших пленных, большею частью солдат и матросов. В числе этих людей были старики, находившиеся в неволе по 25-ти, а один даже 30-ть лет. Бедняки, после нескольких неудачных попыток бежать, всегда стоивших им жестоких мук, волей-неволей должны били примириться с новой обстановкой; некоторые из них даже переженились и имели детей, а один старик, проживший в [123] Цебельде 30-ть лет, одаренный от природы хорошим умом, пользовался большим уважением в народе и даже был допускаем князьями к разбору их распрей и ссор. Успевшие обзавестись оседлостью пленные были хорошо одеты и, как казалось, не терпели особой нужды ни в чем, остальные же находились в самом бедственном положении, полунагие и истощенные от недостатка пищи. Видя искреннюю радость пленных при звуках родного языка, которого они так давно не слышали, барон Розен обласкал их, приказал одеть и накормить, семейным же разрешил остаться, если пожелают, на местах их жительства в горах, оказав им, что по приведении страны в покорность, они — при знании языка, обычаев цебельдинцев и самого края — могут сослужить не малую службу Царю и родине. Беглым, опасавшимся явиться в лагерь из страха наказания, было объявлено от Имени Государя полное прощение и забвение их проступков; слух об этом приказано было распространить по всей Цебельде. Вслед затем, не желая оставлять войска в бездействии, корпусный командир принял меры к ознакомлению с окрестностями стоянки отряда и ущельями ведущими к главному кавказскому хребту. Для первой цели, 9-го мая, был дослан корпуса топографов прапорщик Чуркин, а для второй — 10-го, обер-квартирмейстер отряда, генерального штаба подполковник Норденстам. Между тем, не смотря на обещания и уверения в покорности, цебельдинцы не унимались: не проходило дня, чтобы у нас кого-нибудь не вывели из строя. 11-го числа, горцы, подкравшись к табуну, находившемуся на пастьбе, сделали несколько выстрелов по цепи, но, заметив движение на них нашего ближайшего пикета, скрылись. Полчаса спустя, на ближайших высотах были замечены вооруженные люди, группировавшиеся в завалах. Для [124] рассеяния их был послан нижегородского драгунского полка капитан Плац-Бек-Кокум с сотнею имеретин. Храбрые милиционеры, подойдя к высотам увенчанным завалами, смело бросились вверх, по скалам. Видя это молодецкое наступление, цебельдинцы не решились ждать удара и, сделав прощальный залп, перебежали в другой завал, устроенный на еще более неприступной высоте. Тогда имеритины бросились в обход и, заставив неприятеля, опасаясь быть отрезанными, очистить и этот оплот, преследовали его пока толпа не рассеялась. Желая положить конец этим нападениям горцев, сильно беспокоившим войска, барон Розен приказал в наказание населению сжечь четыре окрестных аула и, не прошло двух часов, как они уже были в пламени. В тот же день, по требованию корпусного командира, в лагере собрались все владетельные князья из рода Маршани, цебельдинский кадий и муллы. Выяснив им их обязанности, как относительно верноподданства Государю Императору, так и к начальству, которое будет установлено над ними и к соседним покорным племенам, барон приказал им явиться 13-го числа, для принятия присяги, но потом, по их просьбе, отложил этот торжественный акт на 16-е число. Желая более подкрепить свои требования и повлиять на ход дела принесения покорности Цебельдою, корпусный командир отправил 12-го мая полковника Нильсена, с баталионом тифлисцев, баталионом мингрельцев, 20-го казаками, сотнею конной и сотнею пешей мингрельской милиции, при двух горных орудиях и 2-х кегорновых мортирках, для разработки дороги через ближние горы к главному кавказскому хребту. В продолжение дня полковник Нильсен разработал четыре версты крутых подъемов и спусков, а к вечеру вернулся в лагерь. Результаты этой диверсии не замедлили обнаружиться: почетнейшие [125] цебельдинцы, наперерыв друг перед другом, спешили к корпусному командиру и 16-го, за исключением немногих опоздавших, все принесли перед алкораном присягу на верноподданство Государю Императору. 18-го принял также присягу владелец ущелья Дал, князь Хелкураз Маршани, с братьями, и представил находившихся у него 52 русских пленных. Всего же было возвращено из плена 140 человек. Закончив, таким образом, принятие Цебельды в подданство России, барон Розен озаботился устройством ее управления, соответственно понятиям и обычаям народа. Цебельдинским приставом он назначил прапорщика черноморского линейного № 5-го баталиона Лисовского, долго служившего в Абхазии и хорошо знакомого. не только с обычаями, но даже и с языком цебельдинцев. Пристав непосредственно подчинялся командующему войсками в Абхазии, подполковнику Чиляеву, на которого был возложен ближайший надзор за положением дел в Цебельде. Таким образом, единственный клочок земли в целом Закавказьи, остававшийся непокорным, был принят под Российскую Державу, а вместе с тем обеспечено спокойствие Абхазии и Мингрелии, наиболее страдавших от набегов цебельдинцев, которым приходилось отвыкнуть теперь от вкоренившихся в них веками хищнических наклонностей. Мало того, покорение Цебельды должно было отозваться не только на ближайших ее соседях, но, косвенным образом, и на племенах обитавших на северной покатости кавказского хребта, с которыми цебельдинцы поддерживали деятельные дружественные и торговые сношения, покупая у них пленных, захваченных на кавказской линии. 20-го мая полковник Нильсен, с одним баталионом тифлисских егерей, ротою сапер, при одном горном [126] единороге и двух кегорновых мортирках, выступил для окончательного исправления дороги, по которой отряд двигался в Цебельду, а 22-го все войска направились в Абхазию и, переночевав на р. Маджаре, 23-го мая вступили в Сухум-Кале. Расположив войска лагерем, барон Розен тотчас приступил к приготовлениям для овладения мысом Адлер, избранным им для якорной стоянки. Чрезвычайно трудная местность по пути из Абхазии к Адлеру, заставила барона Розена обратиться к десанту. Сосредоточив для этого на сухумском рейде возможное число судов черноморского флота, корпусный командир поручил начальнику своего штаба, генерал-маиору Вальховскому, совместно с командовавшим отрядом судов абхазской экспедиции контр-адмиралом Эсмонтом, произвести рекогносцировку окрестностей мыса Адлер, с целью выбора удобнейшего пункта для высадки. Рекогносцировка эта выяснила, что берег к северу от р. Мзымты укреплен горцами, но совершенно доступен и удобен для десанта. 2-го июня 1837-го года, контр-адмирал Эсмонт, посадив на суда, в Сухум-Кале, десантные войска, в числе 3754-х человек (В состав десантного отряда входили: 2 баталиона грузинского гренадерского, шесть рот тифлисского егерского, один баталион мингрельского егерского полков, рота кавказского саперного баталиона, около 2-х сотен милиции, 2 легких, 8 горных орудий и 6 кегоровых мортирок.), под личным начальством корпусного командира, с эскадрою из фрегатов “Анна", “Архипелаг", “Штандарт" и “Агатополь", корвета “Ифигения", бригов “Аякс", “Полукс", шхун “Гонец" и “Вестовой", транспортов “Ахиоло" и “Чапман" и шести зафрахтованных купеческих судов, снялся с якоря и, при слабом попутном ветре, выйдя в море, направился к мысу Адлер. 6-го числа, в час пополудни, эскадра достигла [127] высоты мыса. По совещании корпусного командира с контр-адмиралом Эсмонтом, вдоль берега, на шхуне “Гонец", бал отправлен генерального штаба подполковник Норденстам, для выбора пункта высадки, командиру же шхуны, гвардейского экипажа лейтенанту Истомину, было поручено сделать промеры, для определения мест, где суда могли бы стать на якорь. По приближении шхуны к берегу, горцы открыли ружейный огонь из-за завалов, устроенных вдоль берега, и, не смотря на выстрелы корабельных орудий, продолжали обстреливать шхуну до тех пор, пока она не исполнила данного ей поручения и не ушла в море. Впрочем, горские пули не сделали нам никакого вреда, пробив лишь в нескольких местах паруса, наши же ядра и картечь нанесли неприятелю значительный урон. 7-го июня эскадра приблизилась к берегу на 250 сажен, построилась в боевую линию и, бросив якорь на глубине 5-0 сажен, спустила на воду 41 гребное судно для поднятия десанта. Одновременно с этим маневром, по данному Эсмонтом сигналу, грянули корабельные орудия и, гребные суда, под командою лейтенанта Путятина, с войсками назначенными в первый рейс, собрались к фрегату “Анна". Когда удачным действием нашей артиллерии горцы принуждены были покинуть завалы и опушку ближайшего леса,— гребная флотилия, вооруженная фальконетами, быстро двинулась вперед и, приблизясь к берегу, начала усиленно обстреливать его картечью. Благодаря этому, войска, при высадке, были встречены весьма слабым ружейным огнем. Начальник корпусного штаба, генерал-маиор Вальховский, которому поручено было начальство над десантом до прибытия на берег корпусного командира, высадившись с первою очередью, тотчас занял опушку леса цепью [128] от 3-го баталиона мингрельцев и 1 1/2 сотен гурийских, мингрельских и имеретинских милиционеров, подкрепив ее сомкнутыми частями егерей. Пользуясь чрезвычайно густым лесом, поросшим высоким бурьяном и колючкою, горцы подошли очень близко к нашей цепи и завязали сильную перестрелку; генерал Вальховский тотчас ввел в боевую линию резервы, а тем временем благополучно высадились 2-я и 3-я очереди. Со вторым рейсом прибыл барон Розен и увидел, что наши войска, опрокинув горцев и стремительно преследуя их, наткнулись на ряд завалов, устроенных впереди аула, лежавшего у леса. Горцы с ожесточением отстаивали свои очаги: встретив наших солдат градом пуль, они, с гиком, бросались в шашки. Бывшие в цепи старший адъютант корпусного штаба, нижегородского драгунского полка капитан Альбрандт и начальник милиции, подполковник князь Церетели, стойко отразили все натиски, но не имея ни приказания, ни возможности штурмовать аул, стянули цепь и, в полном порядке, отбивая огнем и штыками наседавших горцев, начали отходить Барон Розен приказал генерал-маиору Эспехо двинуть на подкрепление сражавшимся пять рот тифлисских егерей, с двумя горными орудиями и тремя кегорновыми мортирками. Действие этой артиллерии заставило горцев прекратить преследование. Пока все это происходило, генерал-маиор Симборский, с баталионом грузинцев и саперною ротою, был отправлен вдоль берега, к устью р. Мзымты, для занятия места под лагерь, в двух верстах от пункта высадки. Вслед за ним, по окончании боя, двинулся и весь отряд, к которому присоединился сводный баталион из морских экипажей, под командою лейтенанта Путятина. Во время следования колонны Симборского по назначению, горцы завязали было перестрелку, но были разогнаны картечью и скрылись. Лагерное место [129] было найдено корпусным командиром вполне удобным и для возведения укрепления. Таким образом, во исполнение Высочайшей воли, мыс Адлер, служивший горцам привольным местом для всякого рода сношений с турками, был занят нашими войсками, с незначительною потерей из 4-х обер-офицеров (Мингрельского егерского полка штабс-капитан князь Туманов, подпоручик Мищенко, черноморского линейного № 10-го баталиона прапорщик Бестужев (известный наш писатель, под псевдонимом "Марлинский"; состоял при бароне Розене) и грузинского линейного № 4-го баталиона прапорщик Запольский.) и 11-ти нижних чинов убитых, и 34-х нижних чинов раненых, не считая 14-ти выбывших из строя милиционеров. С 8-го числа было приступлено к расчистке места под укрепление вырубкою огромных деревьев и густой колючки; работы шли с перерывами, так как рабочие по несколько раз в день должны были браться за ружья, для отражения натисков горцев на наши цепи и передовые посты. 10-го июня контр-адмирал Эсмонт отправился со всеми военными и зафрахтованными судами, частью в Сухум-Кале, частью в Бомборы, для доставления на мыс Адлер остальных частей отряда и заготовленных на будущее время продовольствия, разных материалов и других тяжестей. 9-го и 10-го июня, горцы в значительных силах нападали на наш лагерь, но оба раза были отражены, с огромным уроном, почти исключительно действием артиллерии и огнем стрелковой цепи. 18-го июня, на мысе, по Высочайшему повелению названном “константиновским" (В честь Августейшего Шефа грузинского гренадерского полка Великого Князя Константина Николаевича.), было заложено новое [130] прибрежное укрепление “Св. Духа", а 19-го, генерал-адъютант барон Розен, простившись с войсками, уехал в Тифлис, поручив отряд генерал-маиору Симборскому. На последнего было возложено окончить заложенное укрепление, истребить окрестные аулы и затем, по обеспечении нового форта всем необходимым, перевезти войска морем в Сухум-Кале или Бомборы и заняться улучшением дорог в Абхазии, от Сухум-Кале до Бомбор и Пицунды. Что же касается до занятия к северу еще одной якорной стоянки, то, по позднему времени года, корпусный командир решил ограничиться пока выбором места, удобного для этой цели, примерно близь Сочи, выполнив это предприятие с моря, В распоряжении генерал-маиора Симборского были оставлены 2 баталиона грузинского гренадерского, 4-ре баталиона тифлисского и 2 баталиона мингрельского егерских полков, полусотня донских казаков, шесть сотен мингрельской, гурийской, имеретинской и абхазской милиции, 6-ть мортирок и 8-мь горных единорогов сводно-горной батареи и 12-ть орудий 13-й гарнизонной артиллерийской бригады, из тифлисского гарнизона. В Абхазии было заготовлено для отряда необходимое количество продовольствия и строительных материалов для возводимого укрепления. Военно-временные госпитали были устроены на 600 человек в Бомборах, на 200 — в Пицунде; при отряде же учрежден подвижной госпиталь, с карантинным отделением, на 160 больных. По отъезде корпусного командира Симборский деятельно приступил к устройству укрепления. Сильные жары, сменявшиеся по временам проливными дождями, много мешали работам и весьма дурно отразились на санитарном состоянии отряда. Не смотря на все принятые меры, болезненность все усиливалась и к сентябрю месяцу отряд, из пятитысячного своего состава, насчитывал до двух тысяч [131] больных в госпиталях и околотке. Особенно страдали люди от лихорадки; сам Симборский и отрядный обер-квартирмейстер, подполковник Норденстам, не избегли этой болезни. Не мало тормозили работы и горцы, не дававшие нам почти ни минуты покоя; они то подкрадывались и стреляли по нашей сторожевой цепи, то нападали на рабочие колонны, высылаемые для рубки леса. Впрочем, все эти столкновения с неприятелем не заслуживают внимания по своей незначительности; наиболее же крупное из них произошло 18-го июля. Накануне начальнику отряда удалось первый раз завязать переговоры с горцами; в лагерь приехал убыхский старшина Гассан-Берзеков; хотя из слов его можно было заключить, что на покорность населения, ближайшего к мысу константиновскому, трудно было рассчитывать, но, тем не менее, он выразил, что горцы интересуются знать, чего желает от них наш Государь. Симборский, радуясь началу мирных сношений, поспешил удовлетворить просьбу убыха, сообщив ему общие условия принятия от горцев покорности, в переводе на турецкий язык. Но радость Симборского была не продолжительна: на другой же день документ был привезен Берзековым обратно, о надписью, сделанною будто бы депутатами различных окрестных племен (приложение III), предлагавшими нам довольно оригинальный способ решения вопроса о покорности, именно: послать с обеих сторон особых доверенных лиц к турецкому султану. Мало того, к довершению разочарования генерала, около 5-ти часов вечера горцы в значительных салах напали на нашу колонну (5-ть рот тифлисского, рота мингрельского егерских полков и сотня милиции, при 2-х горных единорогах и 2-х кегорновых мортирках.), под командою тифлисского полка маиора Кондратовича, рубившую строевой лес за р. Мзымтою. [132] Через три часа после прибытия колонны на место назначенное для вырубки, небольшая неприятельская партия, подкравшись к нашей цепи, завязала перестрелку, но, встретив беглый огонь стрелков и быстро пододвинутых резервов, удалилась. Успокоившиеся егеря взялись за топоры и деревья затрещали. Весело и споро шла работа, как вдруг раздался залп, воздух огласился пронзительным гиком и люди, не успевшие даже схватиться за ружья, повалились под ударами шашек. Около тысячи горцев из окрестных племен, подкравшись чащею леса, прорвали левый фланг нашей цепи, упиравшийся в р. Мзымту, и опрокинули правый. Все это было делом одного мгновения. Громкая команда офицеров быстро восстановила порядок, егеря сгруппировались в кучки и завязался ожесточенный бой. Услышав перекаты ружейного огня и гул орудий, начальник отряда тотчас послал к месту боя маиора мингрельского полка Грекулова со всею остальною милициею, при двух горных единорогах, а вслед за ним поспешил и сам. Окинув взглядом местность, генерал приказал усилить цепь, обстрелял перед собою лес картечью и быстро перешел в наступление всеми силами. Горцы были опрокинуты и обращены в бегство, но Симборский тотчас остановил части порывавшиеся преследовать; темнота уже наступила и все сгущалась, артиллерия же не в состоянии была пробираться сквозь чащу леса. Отправив вперед рабочих с вырубленными бревнами, отряд двинулся в лагерь, но едва тронулся с места наш арриергард, как горцы снова выросли точно из земли и лес ожил. Осыпая цепь пулями, неприятель несколько раз бросался в шашки, но беглый огонь и штыки охладили его дерзость. Выло уже совсем темно, когда колонна, не тревожимая им, вернулась домой. Наша потеря в этот день была весьма значительна: у нас убито 9-ть нижних чинов, ранено 1-н [133] обер-офицер (Тифлисского егерского полка прапорщик Ларионов.) и 37-мь нижних чинов и без вести пропало 26-ть. У неприятеля бой вырвал до 100 человек, в том числе князей Юсуфа Ардебаева, двух Берзековых, Чуа и Анчибадзе; в наших руках осталось три пленных и 12-ть тел. Кроме этого случая монотонная жизнь в лагере ничем не разнообразилась, так как ежедневная перестрелка считалась чем-то обыкновенным и до того наскучившим, что на нее смотрели как на неизбежное дополнение к солдатскому обиходу. Лишь 26-го сентября отряд встрепенулся и ожил: в этот день, в три часа пополудни, Император Николай I, обозревая восточный берег Черного моря, изволил прибыть на константиновский рейд. Сильный прибой, препятствовавший гребным судам приставать к берегу, лишил отряд счастья видеть Государя; через полчаса пароход снялся с якоря и, при громе орудий и “ура", направился к югу. Между тем, не смотря на затруднения и неблагоприятные условия, работы по укреплению подвигались вперед быстрыми шагами и, наконец, 1-го ноября оно было освящено и занято 3-м баталионом тифлисского егерского полка, в числе 503-х штыков, под командою подполковника Радкевича. Укрепление Св. Духа состояло из пяти бастионов, вооруженных 4-мя корабельными, 6-ю батарейными и 6-ю легкими орудиями. В тот же день, на рейд прибыли суда назначенные для амбаркации отряда. Снабдив подполковника Радкевича особою инструкциею (приложение IV), составленною генералом Вельяминовым и служившею к руководству для всей черноморской береговой линии, срыв ложементы и батареи укрепленного лагеря и выждав благоприятной погоды, Симборский посадил 5-го ноября отряд на [134] суда и, по прибытии в Сухум-Кале, 10-го ноября распустил его на зимние квартиры. ____________ Одновременно с начатием экспедиции со стороны Абхазии, командовавший войсками на кавказской линии и в Черномории генерал-лейтенант Вельяминов 2-й приступил к выполнению 1-го периода действий Высочайше возложенного на него поручения. Для этой цели отряд (4-ре баталиона навагинского, три тенгинского и 2 кабардинского полков, две роты кавказского саперного баталиона, №№ 4-го, 8-го, 9-го и 10-го черноморские казачьи пешие полки и 75-ть конных казаков конвойной команды, при 8-ми орудиях и 2-х мортирках батарейной № 3-го, 2-х орудиях и 2-х мортирках легкой № 8-го, 8-ми орудиях и 2-х мортирках легкой № 7-го и 8-ми орудиях и 4-х мортирках резервной № 3-го батарей 20-й артиллерийской бригады и 220-ти повозок конно-подвижного транспорта.) был сосредоточен у ольгинского тет-де-пона, к 23-му апреля. Устроившись лагерем, войска, под командою артиллерии генерал-маиора Штейбе, занимались конвоированием транспортов с различного рода запасами и госпитальными вещами от ольгинского укрепления к Абину. Движения наших колонн производились совершенно беспрепятственно; лишь 26-го апреля, при переходе нашими войсками плотины на р. Кунипс и 29-го, близь Абина, горцы завязали было перестрелку, но были прогнаны артиллерийским огнем. 2-го мая генерал-лейтенант Вельяминов 2-й выехал из Ставрополя, а 9-го, с рассветом, отряд выступил на восток, по направлению к укр. алексеевскому (тет-де-пон), на ур. Огихатах, и, переночевав, свернул затем через рр. Чумбай, Антхыр и Бугундыр к Абину. Едва все части успели вытянуться по дороге, как показалось значительное скопище шапсугов и завязало перестрелку; когда же колонна втянулась в чумбайский лес, то [135] горцы, с гиком, бросились в шашки на левую цепь, состоявшую из людей 4-го баталиона тенгинского полка. Завязался упорный рукопашный бой и тенгинцам становилось жарко, но, в это время, подоспел с двумя ротами из резерва командир их, полковник Кашутин. “Стрелки, вперед, за мной! вас поддержат!" крикнул он и вмиг восстановил дело. Сомкнувшись на голос полкового командира, тенгинцы, с наклоненными штыками, бросились вперед и разметали горцев. Увлеченные боем, солдаты и не заметили как Кашутин вдруг зашатался, выпустил из рук шашку, поводья и тихо упал с лошади, тяжело раненый пулею в левый бок. Преследование было остановлено и лишь подоспевший единорог осыпал бежавшие толпы картечью. Получив жестокий урок, горцы, однако, не угомонились и оставили нас в покое лишь по переправе через р. Бугундыр. Потеряв 1-го штаб-офицера (Командир 10-го черноморского пешего полка войсковой старшина Стояновский.) и 11-ть нижних чинов убитыми, 1-го штаб, 1-го обер-офицера (Тенгинского полка полковник Кашутин и поручик Рыков.) и 40 нижних чинов ранеными и 7-мь контуженными; отряд в 8-мь часов вечера прибыл к Абину. Урон неприятеля в точности неизвестен, но, по-видимому, был значителен. На следующий день, при неумолкаемой перестрелке в левой цепи, Вельяминов перешел к николаевскому укреплению (на р. Абин). У нас выбыло из строя убитыми 1-н обер-офицер (Тенгинского полка поручик Протопопов.) и три нижних чина, ранеными 1-н штаб, 3 обер-офицера (Одесского егерского полка маиор Петров, тенгинского полка поручик Весновский и навагинского — капитан Веселовский и поручик Михайловский.), 9 нижних чинов и контуженными два. 12-го мая, отряду, задержанному частыми [136] переправами через р. Атакуаф и трудными подъемами и спусками, удалось к сумеркам добраться только до устья р. Шедогопс. Дорога была так тяжела, что колонна три раза останавливалась с целью стянуть обоз. И в этот раз не обошлось без перестрелки, которая вывела у нас из строя 4-х рядовых убитыми, 1-го обер-офицера (Кабардинского егерского полка поручик Верхоланцев.) и 10 нижних чинов ранеными и 1-го обер-офицера (Батарейной № 3-го батареи 20-й артиллерийской бригады подпоручик Лещенко.) и 3-х нижних чинов контуженными. В два дня — 13-го и 14-го чисел — через гору Нако, подъем на которую пришлось разработать, отряд достиг александрийского укрепления, а 15-го, после девятичасового марша, расположился лагерем у Геленджика. Этот трехдневный переход, сравнительно, обошелся благополучно: из строя выбыло всего 9-ть нижних чинов. Дав войскам несколько отдохнуть, принять семидневный запас сухарей и пополнить патроны, Вельяминов перешел на р. Иногуо, а 17-го мая, оставив для прикрытия вагенбурга 2-й, 3-й и 4-й баталионы тенгинского полка, 9-й и 10-й пешие черноморские полки, 16-ть легких орудий й 4-ре горных единорога, под командою полковника Бриммера (Командовавший 20-ю артиллерийскою бригадою.), двинулся с восходом солнца для рекогносцировки дороги к ур. Вордовие. Горцы тотчас показались слева и в тылу и перестрелка началась; при этом у нас был убит 1-н рядовой и 9-ть ранено. Потеря неприятеля была также незначительна. В 6-ть часов вечера рекогносцировочный отряд стал биваком на перевале Вордовие и, переночевав, двинулся в обратный путь. Шапсуги сильно наседали на нашу правую цепь и, наконец, устроив по дороге засаду, дали залп и бросились в шашки на хвост [137] цепи. Честь принять этот удар выпала на долю 1-й гренадерской роты навагинцев. Ответив залпом, рота, с громким “ура", бросилась в штыки в мгновенно опрокинула горцев. Отброшенные шапсуги не думали, впрочем, совсем скрыться; напротив, они зорко следили за каждою нашею оплошностью и, заметив невольно образовавшийся промежуток между увлекшеюся боем правою цепью и арриергардом, уже начали было скучиваться для удара, как интервал был заполнен двумя сотнями черноморцев № 4-го полка. Мало того, пока горцы выискивали новую прореху в нашем “ящике", три взвода егерей кабардинского полка, скрытно пробравшись ущельем, насели на шапсугов с тыла, и, после кровавого штыкового боя, рассеяли скопище. Потеряв в этот день 8-мь убитых, 14-ть раненых и 3-х контуженных нижних чинов, отряд в 4-ре часа пополудни прибыл к вагенбургу. Произведенная рекогносцировка выяснила, что движение через перевал Вордовие с легкой артиллерией и тяжестями немыслимо, а потому все повозки конно-подвижного транспорта были отправлены 19-го в Геленджик, для перевозки морем к устью р. Пшад, где Вельяминов предполагал возвести укрепление. В прикрытие обозу были назначены 2-й, 3-й и 4-й баталионы тенгинского, 2-й, 3-й и 4-й баталионы кабардинского полков, саперная рота, 9-й и 10-й черноморские пешие казачьи полки, при 12-ти легких и двух горных орудиях, под начальством генерал-маиора Штейбе. Окончив нагрузку на транспортные суда тяжестей и легких орудий и присоединив к себе три роты черноморского линейного № 3-го баталиона, предназначенные в гарнизон проектированных прибрежных укреплений. Штейбе, 20-го мая, вернулся на р. Иногуо. На другой день по прибытии колонны Штейбе, начальник отряда двинулся к устью р. Пшад, но, по трудности [138] дороги, дошел лишь до подошвы горы Вордовие. В этот день и 22-го шли спешные работы на подъеме и спуске вордовиевского перевала; главные силы ночевали на вершине перевала, а авангард генерала Штейбе, окончивший к вечеру работу, при подошве спуска — в ущелье Тхаджиокят. 23-го мая отряд передвинулся к впадению в Пшад реки Доаб, а 24-го — выступил к устью первой из них. Все это время, по обыкновению, шла перестрелка с горцами и, с 20-го по 24-е мая, мы потеряли 3-х убитых и 9-ть раненых нижних чинов и 2-х лошадей. Как только барабаны ударили "подъем" и авангард двинулся, массы конных и пеших шапсугов высыпали в долину Пшада; отдельная же партия, человек в 300, засела на лесистых высотах обрывистого левого берега реки. Когда, пересекая то там, то здесь извилистое русло, походная колонна поравнялась с засадою, то партия тотчас обнаружила себя залпом. Бывший в левой цепи 1-й баталион навагинского полка, под командою ново-архангельского уланского полка маиора Красника, тотчас повернулся налево и, без выстрела, бросился вверх по чрезвычайно крутой тропинке, имея в голове 1-ю гренадерскую роту поручика Егорова. Достигнув первого уступа, храбрый Егоров выдержал залп и насел на неприятеля прежде, нежели он успел снова зарядить ружья. Шапсуги отбежали в устроенный позади, еще выше, завал и засыпали навагинцев пулями, но ни что уже не могло остановить нашего натиска: через несколько минут, в завале замелькали штыки 3-й мушкетерской роты капитана Борейко. Неприятель бежал врассыпную, оставив в наших руках много тел. Молодецкий штурм горы, названной Вельяминовым “навагинскою", благодаря быстроте и лихости атаки обошелся нам, сравнительно, очень дешево: один убитый рядовой и один обер-офицер (капитан Борейко) и [139] 5-ть нижних чинов раненых. После “навагинского" дела горцы не прекратили назойливой перестрелки; выстрелы их длинных винтовок трещали то в арриергарде, то в боковых цепях, вынося из строя жертву за жертвою. При этом мы потеряли 19-ть раненых и 3-х контуженных нижних чинов — втрое более, чем при штурме ,,навагинской" горы. К пяти часам пополудни отряд раскинул лагерь на берегу моря, у устья р. Пшад. Прибывшие лазутчики сообщили, что шапсуги насчитывали у себя в этот день до 80-ти человек убитыми и ранеными. На другой день, 25-го мая, по выгрузке доставленных морем тяжестей и легких орудий, закипела работа по расчистке места под укрепление. Деревья быстро валилась под ударами топоров и раздосадованные горцы, все время наблюдавшие за нами с окрестных высот, не утерпели, чтоб не послать нам нескольких фальконетных ядер; одно из них убило наповал в цепи солдата. К 6-му июня местность настолько была обнажена от леса, что в этот день — Св. Троицы — было заложено новое звено черноморской береговой линии, укр. “константиновское", переименованное вскоре по Высочайшему повелению в “ново-троицкое", в виду того, что константиновским был уже назван мыс Адлер. 9-го июня, получив известие от крейсировавших судов черноморского флота, что в устье р. Шапсухо замечены два контрабандных турецких судна, начальник отряда послал для истребления их капитана 1-го ранга Серебрякова, с третьим баталионом тенгинского полка, на пароходе “Язон" и бриге “Меркурий". В 11-ть часов ночи Серебряков вышел в море и перед рассветом подошел к устью р. Шапсухо. Заметив чуть вырисовывавшиеся в темноте силуэты наших кораблей, горцы подняли тревогу; в то время, как большая часть из них [140] засела по обе стороны долины, в опушке леса, другие начали поспешно тянуть кочермы вверх по течению. Видя это, Серебряков поспешил десантом: в половине пятого часа утра была высажена первая очередь, а к 5-ти — вышли на берег и последние чины тенгинского баталиона. Высадившись, тенгинцы расположились под небольшим обрывом, саженях в 20-ти от берега. Осмотрев местность, Серебряков тотчас перекинул на правый берег реки 3-го гренадерскую и 7-ю мушкетерскую роты, под начальством маиора Львова, у себя же — на левом берегу — оставил 8-ю и 9-ю мушкетерские роты, с командиром баталиона маиором Хлюпиным, и, не теряя ни минуты, дал сигнал наступления. Неприятель бросил большее судно в полтора верстах от морского берега, а меньшее — протащил далее и, как можно было судить по его положению на воде,— прорубил. Левый фланг наш, значительно опередивший правый, двигаясь вверх по горе, командовавшей местом, где стояло вытащенное на берег большое турецкое судно, наткнулся на засеки, сильно занятые горцами. Маиор Львов с налета выбил их из-за первого ряда засек, но сам был ранен; принявший после него начальство, командир 3-й гренадерской роты капитан Звонкевич взял с боя еще два ряда засек, но тут же упал с простреленною грудью. Начальник экспедиции, зорко следивший за ходом боя, тотчас подкрепил сражавшихся частью 8-й мушкетерской роты и поручил общее начальство над левым флангом генерального штаба капитану князю Долгорукову. Получив подкрепление, тенгинцы снова бросились вперед и, выбив шапсугов из-за четвертого ряда засек, утвердились на вершине горы. Бой за обладание вершиною разгорался все сильнее и сильнее; горцы несколько раз бросались в шашки, капитан князь Долгоруков был [141] ранен, лейб-гвардии конного полка корнет князь Долгоруков, молодой, чрезвычайно храбрый человек, убит, а тенгинцы измучились вконец. Когда правый наш фланг поравнялся с левым и занял встреченный по пути плетень, обеспечив сообщение обоих берегов реки,— горцы прекратили натиски, но продолжали перестрелку. Послав мичманов Горбаненко и Замятина овладеть большою кочермою, Серебряков, в виду невозможности по мелководью устья р. Шапсухо вывести ее в море, приказал зажечь ее. Когда пылавшее судно стало погружаться в воду, войска начали отходить к берегу моря. Захват малой кочермы Серебряков считал бесполезным, как по маловажности ее, так и потому, что для этого нужно было двинуться еще вперед, оставив раненых во власти все усиливавшегося скопища. Убрав раненых и убитых и отражая натиски горцев, тенгинцы сели на суда. Командир баталиона, маиор Хлюпин, с 15-ю стрелками, последним оставил берег и тут же был ранен в грудь. Мы потеряли убитыми 1-го обер-офицера (Л-гв. конного полка корнет князь Долгоруков.), 6-ть нижних чинов, ранеными: 2-х штаб, 3-х обер-офицеров (Тенгинского полка маиоры Хлюпин и Львов, капитан Звонкевич, генерального штаба капитан князь Долгоруков и харьковского уланского полка поручик Шилов.) и 41-го нижнего чина и матроса и контуженными 2-х обер-офицеров (Тенгинского полка штабс-капитан Маслович в поручик Гринев.). Неприятель потерял до 60-ти человек и оставил на месте последней схватки несколько тел и тяжело раненых. Капитан 1-го ранга Серебряков поступил весьма разумно не польстившись маленькою кочермою; при этом он потерял бы не менее 4-х часов времени, а к полудню, как сообщили потом лазутчики, на Шапсухо прибыло [142] большое скопище абадзехов с Афипса и Пшиша. Таким образом, силы горцев настолько несоразмерно увеличивались, что нашему маленькому отряду пришлось бы отступать под натиском их, с огромными потерями. Между тем работы по возведению новотроицкого укрепления продолжались, чередуясь с фуражировками, доставкою досок и соломы для сырцового кирпича. Все эти командировки войск были сопряжены с потерями, составившими, за все время стоянки отряда при ново-троицком укреплении, солидную цифру — 4-ре обер-офицера (Убит прикомандированный к навагинскому полку азовского пехотного полка поручик Бородин, ранены: 20-й артиллерийской бригады поручик Беляев, прикомандированный к тенгинскому полку бородинского егерского полка поручик Корейша и контужен навагинского полка поручик Рыков.) и около 100 нижних чинов убитых, раневых и контуженных. Обозрев на пароходе “Язон" берег моря от устья р. Пшад до мыса константиновского, особенно же вуланское и джубское ущелья, начальник отряда отдал предпочтение первому, более просторному и изобиловавшему фуражом, и решил возвести там следующее прибрежное укрепление. К 10-му июля укрепление ново-троицкое приняло такой вид, что генерал Вельяминов, возложив окончание работ на генерального штаба полковника Ковалевского, с 4-м баталионом навагинцев, 4-м пешим черноморским казачьим полком и тремя ротами черноморского линейного № 3-го баталиона, при 4-х легких орудиях, счел возможным двинуться к устью р. Вулан. 11-го июля, в 6-ть часов утра, отряд выступил и пройдя 13 1/2 верст, при постоянной перестрелке и натисках горцев на арриергард и левую цепь, остановился биваком у подъема на перевал Суэмчеватль. Горские пули вывели у нас из строя 3-х убитыми, 7-мь ранеными и [143] 4-х контуженными нижних чинов. На другой день, с рассветом, 1-й баталион навагинского, 4-й — тенгинского полков, две роты сапер, при 3-х орудиях и четырех ручных мортирках, под начальством полковника Бриммера, были высланы для разработки подъема и спуска. Разработка эта, при каменистом грунте и глубоких рытвинах, перерезывавших узкую дорогу, стоила нам огромных усилий. Не доходя полуверсты до лесистого гребня перевала, Бриммер послал для одновременного занятия его, с двух сторон, по две роты тенгинского баталиона, а затем, когда оне были встречены залпами, обстрелял перевал артиллерийским огнем и направил для удара с фронта 1-ю гренадерскую роту навагинцев. Лишь только навагинцы поручика Егорова тронулись, начальник авангарда приказал играть “общее наступление"; не успела еще последняя нота сигнала замереть в воздухе, как все пять рот, с оглушительным “ура!". бросились вверх — и пошла штыковая работа. Неприятель держался упорно и не подался ни шага назад, но, увлекшись боем с тенгинцами, был взят ротою поручика Егорова во фланг и опрокинут. Сбитые с вершины, горцы и не думали оставить боя: они засели на половине спуска и, держась отчаянно за деревьями и складками местности, засыпали наши роты пулями. Тогда Бриммер приказал втащить на руках на вершину горный единорог; меткие выстрелы артиллеристов произвели замешательство в толпах шапсугов, а атака трех свежих рот решила дело окончательно в нашу пользу. Тогда только начальник авангарда понял причину, заставлявшую горцев так упорно держаться на обеих позициях: их затрудняла масса убитых и раненых, которых они перетаскивали с обрыва даже на наших глазах. Тел ими оставлено не было, но залитые кровью каменистые тропки и много разбросанного оружия, бурок [144] и т. п. свидетельствовали о том, какое поражение было нанесено неприятелю. В этом авангардном деле у нас убит 1-н рядовой, ранены 1-н обер-офицер (Тенгинского полка штабс-капитан Ярошевский.), 11-ть нижних чинов и контужен 1-н нижний чин. Перейдя перевал, прекрасно и быстро разработанный нашими саперами, и присоединив авангард, отряд, переночевав в долине Токос, 13-го июля, в 6-ть часов пополудни, прибыл на берег моря, к устью р. Вулан, и расположился лагерем. Никогда еще горцы не отстаивали так упорно каждого шага своей земли, как при этом движении; каждая позиция, встречавшаяся на пути, доставалась нам с боя, хотя и непродолжительного, и мы, от перевала Суэмчеватль, потеряли убитыми 1-го обер-офицера (Навагинского полка поручик Черепанов.), 12-ть нижних чинов, ранеными 1-го генерала, 2-х обер-офицеров (Артиллерии генерал-маиор Штейбе, вологодского пехотного полка поручик Камрер и гвардейской конной артиллерии прапорщик барон Штакельберг.) и 51-го нижнего чина и контуженными 16-ть нижних чинов. Дав войскам 14-го июля отдых, Вельяминов на другой же день приступил к расчистке места для предположенного укрепления. Опять начались те же работы, те же фуражировки и неразлучные с ними потери. 19-го июля, четвертые баталионы тенгинского и кабардинского и 1-й баталион навагинского полков, при 3-х легких и 2-х горных орудиях и 4-х ручных мортирках, под командою состоявшего по армейской пехоте полковника Ольшевского, были посланы на фуражировку. Переправившись на правый берег р. Вулан, колонна начала располагаться на высотах, в версте от лагеря. Осмотрев местность, полковник Ольшевский тотчас [145] послал две роты навагинского полка для занятия лежавшей вправо командующей высота. Не смотря на эту меру, горцы не замедлили показаться на полугоре и завязать с навагинцами перестрелку. Направившись на выстрелы лично, с 2-ю мушкетерскою ротою навагинского полка, при одном горном единороге, Ольшевский, увидел, что горское скопище весьма значительно; он тотчас послал еще за двумя ротами пехоты, 4-му баталиону тенгинцев, с легким орудием, приказал двинуться лощиною в охват неприятельского расположения, а сам, удлинив цепь прибывшею с ним ротою, расположил резервы за гребнем, укрыто от взоров и выстрелов неприятеля. Между тем, пока распоряжения начальника колонны приводились в исполнение, перестрелка с каждою минутою разгоралась вое сильнее; обогнув наши фланги, горцы особенно расстреливали стрелков 2-й мушкетерской роты навагинского полна, поражая их перекрестным огнем почти на выбор. Командир роты подпоручик Зазыбин, за недостатком субалтерн-офицеров лично командовавший стрелками, подошел к левому флангу своей цепи, осыпаемому страшным огнем, но едва успел произнести несколько ободрительных слов, как покатился с пробитым черепом. Бывшее около прикрытие, из 1-го унтер-офицера и 3-х рядовых, быстро подхватило бездыханное тело своего ротного командира, но прогремел залп — и оно легло, унтер-офицер убитым, а рядовые ранеными. Воспользовавшись моментом замешательства солдат, неизбежного вслед за смертью любимого начальника, горцы гикнули, ударили в шашки и, получив должный отпор, успела все-таки схватить тело подпоручика Зазыбина. Между тем подошло подкрепление, а 4-й тенгинский баталион взял во фланг расположение горцев. Тогда полковник Ольшевский приказал 3-й мушкетерской роте навагинского полка идти в атаку. Едва это [146] приказание было отдано, как рота без выстрела бросилась в штыки, буквально насела сверху на горцев и опрокинула их в ущелье. Здесь горцы наткнулись на 4-й баталион тенгинцев и, спасаясь бегством, много потерпели от его огня. Почти целую версту наши войска гнали неприятеля и успели отбить тело Зазыбина. Находя бесполезным дальнейшее преследование, начальник колонны возвратился на прежнюю позицию, оставив 4-й баталион тенгинцев, с орудием, против ущелья, из которого мог скрытно появиться неприятель. Но горцы получили такой жестокий урок, что во все продолжение фуражировки нигде более не показывались, когда же отряд двинулся в обратный путь тотчас усеяли оставленную нами высоту. В этот день у Ольшевского выбыло из строя убитыми 1-н обер-офицер (Навагинского полка подпоручик Зазыбин.), 1-н унтер-офицер и ранеными 11-ть нижних чинов, По свидетельству генерала Вельяминова, как известно, никогда не расточавшего похвал даром и даже за дело дарившего их весьма скупо, 2-я мушкетерская рота навагинского полка в этот день покрыла себя славою. Вывший в роте за фельдфебеля унтер-офицер Викентий Корженовский, после смерти ротного командира не дав людям растеряться, отбил с уроном натиск горцев, а при преследовании вырвал из их рук тело подпоручика Зазыбина. Унтер-офицер Конон Забуга и рядовые Трофим Третьяков и Федор Кузьмин, будучи ранены, не оставили фронта; мало того, Третьяков — георгиевский кавалер — с пробитою пулею рукой, после окончания боя и преследования отправился на перевязочный пункт лишь по настойчивому приказанию полковника Ольшевского, но в полной боевой амуниции, с ружьем, и не отдал даже [147] патронной сумы от раненого, которую ему поручили нести в начале перестрелки. Неприятель понес значительный урон. С 19-го по 28-е июля в нашем лагере не произошло ничего выдающегося; 29-го же, после церковного парада и молебствия, генерал Вельяминов заложил “михайловское" укрепление, знаменитое в летописях кавказской войны незабвенным подвигом рядового тенгинского полка Архипа Осипова в 1840-м году. 31-го числа, спустя день после заложения укрепления, полковник Полтинин (Командир навагинского пехотного полка.) с вторыми баталионами тенгинского и кабардинского полков и 1-м навагинского, при 4-х легких и одном горном орудиях, был послан для рубки строевого леса, находившегося в 3-х верстах от лагеря отряда, близь аула Мефеудехабль. Не успела колонна отойти версты, как ее встретило большое скопище горцев и, охватив наши войска с трех сторон, завязало сильную перестрелку. Неприятель скоро был опрокинут и обращен в бегство. По занятии аула и близлежащей рощи рабочие приступили к работе. Незначительная перестрелка продолжалась, но наши единороги держали неприятеля вне ружейного выстрела. Наконец, горцам, как видно, наскучило попусту жечь порох: воспользовавшись поросшею густым лесом балкою, партия человек около 200-т, в величайшей тишине, подкралась к составлявшей левый фланг нашего расположения 4-й егерской роте кабардинского полка и, дав залп, бросилась в шашки на передовую цепь. Пока стрелки, сбежавшись в кучки и ощетинившись штыками, отбивались как могли от исступленных горцев, командовавший ротным резервом поручик лейб-гвардии московского полка [148] Головачевский, не смотря на огромное превосходство сил, бросился в штыки и, после короткого, но жаркого рукопашного боя, опрокинул горцев; подоспевший же в это время со взводом другой роты кабардинцев, олонецкого пехотного полка, поручик Жданов стремительно преследовал неприятеля, сидя у него буквально на плечах и почти не давая времени подхватывать раненых и убитых. После этого горцы не отваживались уже делать нападения, а, держась в отдалении, все время фуражировки поддерживали редкую перестрелку. Потеря наша была не велика: убитыми 3 нижних чина, ранеными 1-н штаб-офицер (Тенгинского полка подполковник Быков.) и 10-ть нижних чинов и 1-н контуженный рядовой. Лошадей убыло три. Таким образом, при производившихся почти ежедневно фуражировках и рубках леса, мы за каждое бревно, за каждую повозку сена платили несколькими жертвами. А между тем, травы поблизости становилось все меньше и меньше и наши фуражиры должны были отходить довольно далеко от лагеря. По пути, при случае, сжигались встречные брошенные аулы; такая участь постигла 11-го августа аул Мефеудехабль. За все время возведения михайловского укрепления мы потеряли при перестрелках: убитыми 4-х обер-офицеров (Навагинского полка поручик Перекрестов и подпоручик Зазыбин, гренадерского короля прусского полка прапорщик Меньшиков и кабардинского полка прапорщик Брянский.) и 8-мь нижних чинов, ранеными 1-го штаб, 3-х обер-офицеров (Тенгинского полка подполковник Быков, прикомандированный к кабардинскому полку л.-гв. финляндского полка поручик Насекин, прикомандированный к навагинскому полку стародубовского кирасирского полка ротмистр Пономарев и тенгинского полка прапорщик Кашталинский.) и 61-го нижнего чина и контуженными [149] 1-го обер-офицера (20-й артиллерийской бригады прапорщик Левашов.) и 4-х нижних чинов. Лошадей убыло 7-мь. Между тем, в виду предстоявшего прибытия на Кавказ Государя Императора, начальник отряда спешил с крепостными работами; к 1-му сентября 1837-го года верки михайловского укрепления были насыпаны и оно приведено в оборонительное состояние. Оставив в нем, для окончания внутренних работ, роту сапер, 10-й пеший черноморский казачий волк и мастеровых от всех частей, под начальством инженер-полковника Бурачкова, генерал Вельяминов выступил 2-го сентября в укр. Геленджик, для представления отряда на Высочайший смотр. Поход к Геленджику не обошелся, как водится, без стычек с горцами и потерь, Во время движения отряда по долине р. Вулан, горцы, постепенно собираясь из окрестностей, завязали перестрелку, час от часа усаливавшуюся, особенно в арриергарде и правой цепи, а вслед затеи обрушились всеми силами на 3-ю гренадерскую и 7-ю мушкетерскую роты навагинского полка, составлявшие хвост правой цепи. Роты, встретив нападавших залпом, сами бросились а штыки и отбросили с уроном горцев, потеряв убитым одного обер-офицера (прапорщик Попов). После этого перестрелка в правой цепи несколько утихла и отряд, дойдя до подножия перевала Суэмчеватль, расположился на привал при входе в узкое ущелье ручья того же имени. Пользуясь этим временем, большая часть горцев, бывших против правой цепи, скрытно пробралась в долину р. Токос, с целью напасть на наш арриергард. Начальник арриергарда, состоявший по кавалерии генерал-маиор Гостомилов, расположил свои [150] войска на дальний картечный выстрел от довольно частого перелеска, который неприятель тотчас занял и завязал слабую перестрелку, но из опушки не показывался опасаясь действия картечи. Массы горцев, группировавшихся кроме того в разных местах за буграми, не оставляли сомнения в том, что они намерены броситься всеми силами на арриергард. Желая предупредить это, генерал-маиор Гостомилов приказал командиру 4-го баталиона кабардинского егерского полка подполковнику Забродскому, с двумя ротами, выбить неприятеля из-за бугров, направив в то же время три другие роты для занятия ближайших высот, по обеим сторонам долины. Подполковник Забродский войдя на бугры, с криком “ура", бросился на неприятеля, обнажившего уже шашки и готового ринуться вперед. Горцы, озадаченные неожиданною контратакою были мгновенно опрокинуты; егеря преследовали их штыками до самого перелеска, в котором виднелся сильный неприятельский резерв, также вскоре обращенный в бегство метким огнем нашей артиллерии. После этого неприятель не беспокоил арриергарда до самого перевала и дал ему совершенно спокойно втянуться в узкое ущелье Суэмчеватль. При подъеме же на перевал, когда боковым цепям, по свойству местности, пришлось сблизиться с колонною, в арриергарде и в боковых цепях снова затрещала перестрелка. Подъем от двухдневного проливного дождя настолько испортился, что движение крайне затруднялось: когда голова авангарда спускалась уже на равнину, арриергард еще и не начинал подниматься. Видя, что перед перевалом остался один арриергард, горцы сделали натиск и открыли сильную стрельбу. Меткость картечных выстрелов легкого орудия, действием которого управлял фейерверкер Кривцов, стойкость 10-й [151] егерской роты кабардинского полка, которой командовал киевского гусарского полка маиор князь Волконский и быстрый удар в штыки 4-й карабинерной роты, вторично отбили горцев. Между тем, в правой и левой цепях перестрелка продолжалась. Неприятель делал засады во всех попутных балках, но отвсюду был выбиваем штыками. Выстрелы прекратились лишь с наступлением совершенной темноты, когда отряд остановился для ночлега при впадении речки Куроок в р. Пшад. В этот день у нас выбыло из строя убитыми 1-н обер-офицер (Навагинского полка прапорщик Попов.) и 9-ть нижних чинов, ранеными 1-н штаб, 3 обер-офицера (Киевского гусарского полка маиор князь Волконский, кабардинского — капитан Мацкевич, навагинского — прапорщик Хитрово и л.-гв. конно-гренадерского полка прапорщик барон Саргер.) и 48-мь нижних чинов, контуженными 1-н штаб и один обер-офицер (Состоявший по армейской пехоте полковник Ольшевский и л.-гв. преображенского полка прапорщик Самсонов.). Лошадей убыло 5-ть. Урон неприятеля должен был быть значителен: войска насчитали до 40 увезенных на их глазах тел. Назойливое преследование вывело из себя начальника отряда; он приказал жечь ближайшие к пути следования аулы, что и исполнялось аккуратно озлобленными солдатами. 3-го сентября, около полудня, потеряв в перестрелке 4-х убитыми, 6-ть ранеными 1-го контуженного нижнего чина, отряд прибыл к ново-троицкому укреплению, где к нему присоединились остававшиеся здесь 4-й баталион навагинского полка, 4-й пеший черноморский полк и четыре легких орудия. 4-го и 5-го сентября была дневка, а 8-го числа, после трехдневного марша, войска расположились лагерем близь Геленджика, на берегу бухты, в 3-х верстах за крепостью. Перестрелки 6-го, 7-го и 8-го чисел вывели из строя [152] 2-х нижних чинов убитыми, 2-х обер-офицеров (Поручики тенгинского полка Корсун и углицкого — Стоянович.), 36-ть нижних чинов ранеными и контуженными 1-го обер-офицера (Тенгинского полка поручик Титов.) и трех нижних чинов; лошадей убыло 4. С 9-го по 25-е сентября отряд оставался в лагере у Геленджика и не имел встреч с неприятелем. Занятия его были чисто мирные и имели как бы праздничный характер: войска, в ожидании Высочайшего смотра, приготовлялись встретить обожаемого Монарха с подобающею Ему торжественностью. 20-го числа, в 10-ть часов утра, в море показался пароход под Императорским штандартом, а во втором часу дня Государь с Наследником Цесаревичем, не смотря на дурную погоду в сильное волнение, благополучно достиг берега и, при громе всех орудий крепости и отряда, вступил в приготовленный для него комендантский дом. После короткого отдыха и официального приема, Государь посетил раненого генерал-маиора Штейбе, лазареты и осыпал всех, щедрою рукою, Своими милостями. На 21-е число был назначен Высочайший смотр; задержанный пожаром бунтов провианта в крепости; смотр, вместо назначенных 9-ти часов утра, совершился в полдень. Его Величество остался очень доволен блестящим состоянием войск, не смотря на пятимесячную походно-боевую жизнь, и, после завтрака у начальника отряда, выйдя из палатки, крикнул Своим громким голосом: “войска! дети! ко Мне, кто как есть, в чем попало!" Мгновенно десятитысячная толпа преданных, радостно бьющихся сердец, окружила непроницаемою стеною своего обожаемого Монарха. Государь в коротких, задушевных словах [153] благодарил солдат за их отличную боевую службу и понесенные труды, обнял генерала Вельяминова, изъявил Свою признательность начальникам частей а, затем, милостиво разговаривал с наиболее заслуженными офицерами. По возвращении в крепость, Его Величество занимался делами и, между прочим, по совещании с корпусным командиром, начальником отряда и генерал-адъютантами князем Меньшиковым и Лазаревым (Главный командир черноморского флота и портов.), изволил отменить 2-й период действий — экспедицию в землю натухайцев,— заменив ее другою мерою — прекращением продажи им соли, которой они, помимо нас, нигде не могли достать. 22-го, в 10-м часу утра, Император, милостиво простившись со всеми и осыпав войска щедро наградами, отбыл на пароходе к югу, провожаемый грохотом пушечной пальбы и сердечными благожеланиями войск. 25-го сентября отряд выступил и, через укр. николаевское и абинское, прибыл 29-го к ольгинскому тет-де-пону. Генерал Вельяминов, чувствовавший себя не совсем здоровым, еще с ночлега на р. Кунипс отправился вперед, с колонной из 1-го баталиона навагинцев и 4-го — кабардинцев, при 3-х легких орудиях. На пути к ольгинскому укреплению была незначительные перестрелки, в которых мы потеряли 8-мь рядовых ранеными н одну лошадь. 30-го сентября войска действовавшего отряда были распущены на зимние квартиры. Плодами экспедиции было возведение двух новых укреплений береговой линии — ново-троицкого и михайловского. Экспедиция эта стоила нам таких потерь, что Государь Император, при всеподданнейшем докладе еще в июле месяце журнала военных действий отряда [154] генерала Вельяминова, изволил начертать следующую собственноручную резолюцию: “уведомить генерала Вельяминова, что для избежания излишней потери людей и тех препятствий, которые встречаются при следовании по трудным и непроходимым местам, гораздо лучше перевозить водою войска на те приморские пункты, которые предположено занять сколь можно поспешнее, потому что дело идет не о завоевании края, но о скорейшем прекращении горцам всякого сообщения морем с иностранными землями; сим одним способом может быть достигнута важная цель добровольного покорения горцев и доказана им вял лживость и ничтожность обещаний иностранных агентов. Удобство и скорость перевозки войск морем — доказывается убедительным образом совершенным успехом занятия мыса Адлера". Вмешательство иностранцев в наша чисто домашние дела по Кавказу началось почти непосредственно после заключения адрианопольского мирного договора. Руководящее положение России в тридцатых годах нашего столетия, возбуждало массу опасений за нарушение европейского равновесия и не давало Европе спокойно спать. Постепенное занятие нами восточного берега Черного моря еще более подлило масла в огонь. Открытый протест был немыслим, в виду адрианопольского договора,— оставалось прибегнуть к тайным проискам, чтобы возможно затруднить кавказскую войну. Почин в этом неблаговидном деле взяла на себя Англия. Сперва орудиями этой политической интриги служили некоторые горцы, бежавшие в Константинополь из страха наказания за грабежи и разбои в наших пределах, или выехавшие с Кавказа по связям и интересам торговли, как напр. Сефер-бей, положивший начало внешним сношениям с горцами, под тайным покровительством [155] английского посольства в Константинополе. Вскоре деятельность эмиссаров сделалась более решительною и враждебною; к прежним внушениям, имевшим целью поколебать в мнении горцев достоверность отречения Порты, по адрианопольскому трактату, от прав своих на кавказские племена, присоединилось новое — о необходимости общего восстания против русских, с обещаниями вооруженного содействия англичан, Оттоманской Порты и египетского паши; все это подкреплялось бесплатною раздачею горцам довольно значительного количества пороха, свинца и оружия. Вслед затем, в прибрежных горских племенах появились английские авантюристы, выдававшие себя за посланников и уполномоченных и успевавшие убедить простодушных горцев в истине всех своих слов раздачею оружия и, в виде манифестов и воззваний английского правительства, нескольких листов газеты “Morning Chronicle". Первым непрошенным гостем на кавказском берегу был секретарь английского посольства в Константинополе, Уркуарт. В 1834-м году он высадился в землю шапсугов и издал прокламацию, в которой, возбуждая народ в геройской поддержке своей свободы, рекомендовал ему соединение в одно целое всех врагов России. Воззвание это, подкрепленное обещанием помощи извне, успело сплотить все племя Адиге. Горцы поклялись не вступать с нами ни в какие сношения и наши меняльные рынки, учрежденные в начале столетия для торговых сношений с черкесами, не имели успеха. Уркуарт, впрочем, оставался в Черкесии недолго. Вскоре явился другой английский агент, с более обширными замыслами, который пробыл у черкесов два года. Это был купец Бэль. Первое путешествие он совершил в исходе 1836-го года, но шхуна его, Wixen, была взята нашими крейсерами и конфискована. [156] В начале 1837-го года барон Розен получил известие, что Бэль, в сопровождении сотрудника лондонской газеты ”Morning Chronicle", Лонгворта, запасшись разными контрабандными товарами, намеревается вновь попытаться высадиться на восточном берегу Черного моря и что он снабжен паспортом из английского посольства. Тотчас были приняты всевозможные меры, но, не смотря на это, Бэлю удалось высадиться в марте на берег, а вслед затем пробраться к шапсугам и натухайцам, как раз в то время, когда эти племена, начинавшие уже тяготиться бедствиями войны, готовились отправить в Константинополь особую депутацию, из натухайского первостепенного узденя, Кириоко-Цинамюз, с двумя старшинами, для узнания — должны ли черкесы ожидать помощи, обещанной им английским правительством. Бэль остановил их и объявил, чтобы народ отнюдь не входил ни в какие переговоры с русским правительством до получения, в непродолжительном времени, новых распоряжений. Шапсуги и натухайцы тотчас сообщили об этом абадзехам, приглашая их действовать согласно с ними. В начале мая Бэль и Лонгворт прибыли на Пшад и передали собранию горцев бумагу, в которой от имени своего правительства советовали им явиться к русскому начальнику и объявить, что они совершенно смиряются, а потому просят его также прекратить военные действия; что Россия не имеет на них никаких прав, как на народ, независимость которого всеми признана. Если же и после того русские не прекратят военных действий — немедленно дать знать в Константинополь. Тотчас, по получении этого известия, к черкесским берегам отплывет соединенный флот некоторых европейских держав, турецкого султана и египетского паши, всего до 300 судов, с десантом и нужными боевыми припасами. В конце концов, [157] англичане заявляли, что вскоре прибудет Сефер-бей, с двумя судами, нагруженными исключительно свинцом и порохом, и что сами они - Бэль и Лонгворт — остаются как залог исполнения всего ими обещанного. Эти лживые заявления взволновали шапсугов и натухайцев. Они положили послать три раза к русскому генералу, с предложением о прекращении военных действий, в случае же его несогласия — поголовно вооружиться и действовать единодушно. Вслед затем, несколько доверенных лиц от каждого племени явились к генерал-лейтенанту Вельяминову и заявили подсказанные им англичанами условия. В полной уверенности, что ему не поверят, Вельяминов по мере возможности объяснил депутатам, что они жестоко обмануты английскими проходимцами и, пользуясь удобным случаем, вручил им две прокламации, заготовленные еще в 1834-м году, одну для шапсугов, а другую для натухайцев. Полученное вскоре генералом Вельяминовым письмо (приложение V) показывало ясно, что горцы и не думают о покорности, а хотят, чтобы наши войска не входили вовсе в их земли и уничтожили возведенные уже за Кубанью укрепления. В ответе этом не трудно видеть руку английских агентов, навязавших горцам неведомые им сведения о размерах России, тогда как, до сих пор, по их понятиям, вся российская Империя заключалась лишь в кавказской линии и Черномории. Написав Вельяминову письмо, подстрекаемые Бэлем шапсуги и частью натухайцы начали всеми силами вредить отряду; отсюда-то и явилась кипучая деятельность горцев и сопряженные с нею значительные наши потери, Происки Бэля вынудили кавказское начальство написать новую прокламацию к черкесам и принять меры к его поимке. За поимку Бэля было обещано 3 т. рублей, а за его товарищей — от одной до двух тысяч. [158] Так закончился в Дагестане, Чечне н на берегу Черного моря 1837-й год — последний год деятельности на Кавказе генерал-адъютанта барона Розена 1-го. На остальных частях кавказской территорий не произошло ничего особенного; небольшие же стычки, нападения на наши пикеты и отражение нами прорывов через линии мелких горских партий — составляют слишком обыденное, заурядное явление в прошлом Кавказа. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 8. 1884 © текст - Юров А. 1884 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). VI. 1838-й ГОД. Назначение командиром отдельного кавказского корпуса генерал-лейтенанта Головина 1-го. Первый его приказ по войскам. Взгляд его на положение дел в крае. Высочайше одобренные предположения для действий в 1838-м году. Операции на восточном берегу Черного моря. Сбор южного десантного отряда у Сухум-Кале. Рекогносцировка генерал-маиором Симборским морского берега. Высадка десанта у устья р. Сочи и кровопролитный бой с горцами. Попытки наши завязать мирные сношения с окрестными племенами. Заложение укрепления ,,Александрия". Буря 30—31-го мая; дело при спасении экипажей потерпевших крушение судов. Прибытие корпусного командира. Дело 10-го июля и овладение неприятельским орудием. Возвращение южного отряда в Абхазию. Кончина генерал-лейтенанта Вельяминова 2-го и общее впечатление произведенное ею. Сосредоточение северного десантного отряда генерал-маиора Раевского у Тамани; состав его. Высадка с боем у устья р. Туапсе. Заложение укрепления. Ходатайство о наименовании его "вельминовским". Крушение нашей эскадры на рейде Туапсе 30—31-го мая; бой с горцами. Посещение Туапсе корпусным командиром. Отбытие его с отрядом, по окончании укр. вельяминовского, к устью р. Шапсухо. Высадка, дело с горцами и возведение “тенгинского" укрепления. Перевозка отряда к устью р. Цемес и заложение укр. "Новороссийска". Приготовление к экспедиции против натухайцев. Роспуск отряда. 30-го ноября 1837-го года последовало назначение командиром отдельного кавказского корпуса генерал-лейтенанта Головина 1-го. [159] Прибыв в Тифлис и объявив о том в приказе по корпусу 19-го марта 1838-го года, № 1-й (приложение VI), генерал Головин нашел дела края в следующем положении: кавказская и черноморская линии, особенно первая, не были достаточно обеспечены от прорывов и вторжений горцев. Направление и размеры линии нижней Кубани довольно еще надежно прикрывали Черноморию, но собственно кубанская линия, благодаря своему вогнутому очертанию, доставляла горцам полную возможность, собравшись на Лабе или Белой, угрожать одновременно по радиусам всем точкам линии. Военно-грузинская дорога, от екатериноградской станицы до Владикавказа, была настолько не безопасна, что сообщение по ней могло производиться лишь с “оказиями". Сунженская линия, с двумя довольно сильными пунктами — Назраном и Грозной — ничем не связанными между собою, нисколько не мешала надтеречным мирным чеченцам быть в постоянном, тесном общении с засунженскими единоплеменниками, благонадежность которых, не смотря на экспедицию 1837-го года, возбуждала сомнения. Также мало прикрывала кумыкскую плоскость и обеспечивали сообщение Грозной с вновь устроенною миатлинскою переправою на Сулаке — укрепления Умахан-Юрт, Ташкичу и кр. Внезапная. Возведение укрепления в северном Дагестане у Темир-Хан-Шуры и расположение там штаб-квартиры апшеронского полка, успокоив шамхальские владения, не обеспечило их от набегов из-за Сулака и не упрочило сообщения вдоль берега Каспийского моря, через Дербент. Занятие нами Хунзаха, дав нам известные стратегические выгоды центрального положения относительно непокорных племен, в то же самое время поставило нас в более тяжелые условия,— в смысле затруднительности содержания войск в Аварии, охранения сообщений с нею и необходимости иметь под рукою [160] сильный резерв, не смотря на недостаток войск вообще в Дагестане. В довершение всего, учение мюридизма день ото дня крепло и шире раскидывало свои ветви. Глава его, Шамиль, умудренный опытом предшествующих годов, став еще осторожнее в своих действиях, тем не менее неуклонно шел к задуманной им целя, привлекал новых приверженцев, и, не переставая возбуждать горцев к газавату (Священная война против неверных.), укреплялся в Ахульго. Внушения третьего имама, возбудив почти все население северного и среднего Дагестана и нашли также благодарную почву и в южном, еще не успокоившемся окончательно после кубинского мятежа; население его глухо волновалось, верхние же магалы кубинской провинции, Табасарань и Кара-Кайтах открыто не повиновались властям, не вносили недоимок, и не выдавали скрывшихся у них в сентябре 1837-го года зачинщиков мятежа. Все это было как нельзя более в пользу Шамилю: указывая на занятие нами Аварии как на первый шаг к порабощению горцев и уничтожению исламизма, он постепенно связывал в одно целое непокорные нам дагестанские племена.— Черноморская береговая линия была еще в зародыше и все пространство, от укр. михайловского до укрепления Св. Духа, было совершенно открыто для внешних сношений горцев и пропаганды иностранных эмиссаров, настолько вредно повлиявшей на черкесские племена, что они, противупоставив нам упорное сопротивление на берегу моря, угрожали вторжениями кубанской линии и Черномории. Возведенная в 1837-му году, в видах покорения горцев, живших в треугольнике Анапа-Ольгинское-Геленджик, ольгинско-геленджикская укрепленная линия и поселение, водворенное около Анапы, не оправдали наших расчетов: гарнизоны Абина и николаевского [161] укрепления; очутились вечно блокированными, а анапские поселяне, стоя почти день и ночь под ружьем, не могли достигнуть, без охраны войск, желаемого благосостояния. За Кавказом полнейшее спокойствие царило лишь в местностях с христианским населением. Мусульманские провинции были ненадежны, джарцы втайне участвовали в набегах лезгин в Кахетию, в Осетии происходили беспорядки, а Абхазия была раздираема внутренними несогласиями и борьбою партий. _____________ Высочайше одобренные предположения предместника корпусного командира — генерал-адъютанта барона Розена относительно экспедиции 1838-го года заключались: I) на берегу Черного моря — в устройстве и продолжении береговой линии, по примеру предыдущего года, при помощи десанта, одновременно с двух сторон,— от Абхазии и от Черномории. А) действия со стороны Абхазии ограничивались занятием одной якорной стоянки, к северу от мыса константиновского. К 1-му апреля при кр. Сухум-Кале, под командою генерал-маиора Симборского, сосредоточивался отряд (Три баталиона эриванского полка, два баталиона мингрельских егерей, одной роты кавказского саперного баталиона, черноморский линейный № 5-го баталион, 30-ть конных казаков, 6-ть сотен имеретинской, мингрельской и абхазской милиции, при 8-ми орудиях легкой № 3-го батареи 19-й артиллерийской бригады, 8-ми горных единорогов и трех мортирок.), которому, со дня прибытия к сборному пункту до посадки на суда и по возвращении из экспедиции в Абхазию, предназначалась разработка дорог в последней. Все продовольственные запасы, примерно на семь месяцев, предполагалось частью доставить прямо на место проектированного укрепления, частью же предварительно сложить в Сухум-Кале. [162] Для помещения больных и раненых, при отряде учреждался подвижной госпиталь на 300 человек; на мысе константиновском, в Пицунде, Поти, Бомборах и Кутаисе заготовлялось необходимое количество госпитальных вещей и медикаментов; кроме того, в виду скорости и удобств переезда морем, в Феодосии был устроен госпиталь на 1200 мест, для эвакуации больных и раненых исключительно из двух прибрежных экспедиционных отрядов, т. е. южного и северного. Части войск были укомплектованы вдвойне медицинским персоналом; для большего же сохранения здоровья нижних чинов, предполагалось, наряду с другими мерами, снабдить их овчинными фуфайками. Для обеспечения отряда боевыми припасами, в Сухуме и Геленджике заготовлялись три комплекта зарядов и два патронов, при отряде же приказано было иметь по два комплекта тех и других. Строительные материалы для укрепления, с целью ускорения работ, предположено было доставить морем из России и лишь частью, если это будет возможно, без особого изнурения людей, заготовить на месте. Фураж, во избежание неразлучных с фуражировками потерь, также приказано было доставлять морем. Б) для десанта со стороны Черномории, Государем Императором, еще в бытность Его Величества в Геленджике:, в двадцатых числах сентября 1837-го года, были намечены два новых пункта у устьев рек Туапсе и Шапсухо; по возведении на них укреплений, отряд должен был приступить к устройству укрепленной линии в Геленджике, для занятия южного мыса. Десантный отряд (В составе первых, вторых, третьих н четвертых баталионов тенгинского и навагинского пехотных, полков, черноморского линейного № 4-го баталиона, двух рот кавказского саперного баталиона, №№ 1-го, 2-го, 3-го и 4-го пеших черноморских казачьих полков, 10-ти казаков дежурной команды, военно-рабочей № 28-то роты инженерного ведомства и роты № 3-го 11-й гарнизонной артиллерийский бригады, при 8-ми легких, 10-ти горных орудиях и 10-ти ручных мортирках 20-й артиллерийской бригады и 8-ми крепостных орудиях, из числа назначенных на вооружение новых укреплений.) [163] под начальством генерал-лейтенанта Вельяминова, должен был сосредоточиться к 20-му апреля у Фанагории, для посадки на суда черноморского флота. Запасы продовольствия заготовлялись частью в Фанагории, частью же должны были быть доставлены на Туапсе, Шапсухо и Геленджик, по мере передвижения отряда. Количество продовольственных запасов, виды их и отпуск были сравнены с таковыми же для абхазского отряда, за исключением лишь одной мясной порции, замененной, по представлению Вельяминова, усиленною дачею крупы, с тем, чтобы люди имели ежедневно утром жидкую, а вечером крутую кашу. Во время плавания, довольствие назначалось по морскому положению. Для облегчения довольствия обер-офицеров, им разрешено было производить во все время экспедиции солдатский паек. Для помещения больных и раненых, в Фанагории и Анапе были учреждены госпитали, на 300 мест каждый; кроме того, в случае большой болезненности, предписывалось эвакуировать их морем в Феодосию или, через Анапу, в Екатеринодар. В отряде же каждый баталион должен был иметь госпитальную палатку на 20-ть больных. Все части были укомплектованы медицинским персоналом и снабжены медикаментами и госпитальными вещами. Безостановочное снабжение отряда огнестрельными припасами обеспечивалось заготовлением в Геленджике 2-х комплектов зарядов для полевой артиллерии, 4-х - для горной и одного — для мортирок, 600 т. пехотных и 10-ти кавалерийских патронов. Порционный скот, продовольствие, фураж и [164] строительные материалы предположено было, как и для абхазского отряда, подвозить морем. При постройке прибрежных укреплений, для выигрыша времени, Государю Императору благоугодно было повелеть применить способ, практиковавшийся французами в алжирской экспедиции 1830-го года, заключавшийся в том, что отдельные части деревянных блокгаузов и прочих внутренних строений укрепления заготовлялись заранее, занумеровывались и, по доставке на место, их оставалось только собрать по чертежу. Вновь возводимые укрепления предполагалось вооружить каждое 12-ю орудиями и занять гарнизоном от черноморского линейного № 4-го баталиона. Затем, остальные черноморские линейные баталионы Высочайше повелено было расположить так: № 1-го баталиона — две роты в Абине, одна — в николаевском и одна в александрийском укреплении; № 2-го баталиона — две роты по полуротно в Джемитее и трех ближайших станицах, а две другие — в резерве в Анапе, куда, для постоянного квартирования, был переведен и один пеший черноморский казачий полк; баталиона № 3-го — две роты в Геленджике, рота на Пшаде, и рота на Вулане. По окончании экспедиции отряд должен был вернуться на Кубань сухим путем, через ольгинский тет-де-пон, или морем, через Анапу или Фанагорию. II) Предприятия в Дагестане, на основании утвержденных Государем предположений генерал-лейтенанта Головина, распадались на два периода. Действия первого периода, на юге, должны были заключаться в понуждении населения алтыпаринского, докуспаринского и рутульского магалов кубинской провинции, а также Табасарани, Кара-Кайтаха, Дарго, Сюргя и Кубачи внести числившиеся за ними недоимки и выдать скрывавшихся у них с сентября 1837-го года мятежников; в утверждении в верховьях Самура, и [165] упрочении сообщения вдоль Каспийского моря; кроме того, присутствие в южном Дагестане значительного отряда могло служить порукою, что Высочайшее повеление о непременном сборе в кубинской провинции всадников, для конно-мусульманского полка в Варшаве, в наказание жителям за мятеж, а равно приговоры особой военно-судной комиссии над главными зачинщиками восстания, будут выполнены в точности и беспрекословно. Для этой цели, в первых числах мая, у Кубы предположено было сосредоточить, под командою генерал-маиора Фезе, отряд из двух баталионов апшеронского, трех — князя Варшавского полков, команды кавказского саперного баталиона, части донского казачьего № 22-го полка, кубинской, дербентской и казикумухской милиции, при необходимом числе орудий от резервной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады. Для облегчения движения Фезе в самурские нагорные общества, предполагалось произвести диверсию со стороны лезгинской линии отрядом из сводного баталиона из грузинских линейных №№ 12-го и 13-го баталионов, баталиона пеших нижегородских драгун, 2 1/2 сотен кахетинской, джаро-белаканской и элисуйской милиции, при двух горных орудиях и двух кегорновых мортирках, под начальством генерал-маиора князя Севарсемидзе, сосредоточив войска в первых числах мая у с. Мухах, в 15-ти верстах от Закатал. Во втором периоде — генералу Фезе поручалось, сосредоточив у Шуры отряд из 2-х баталионов апшеронского, 3-х — князя Варшавского, одного — куринского егерского полков, 2-х сотен линейных казаков, необходимого числа шамхальской, мехтулинской и аварской милиции, при 4-х орудиях легкой № 4-го батареи и необходимом числе орудий от резервной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады, озаботиться: а) снабдить Хунзах продовольствием по крайней мере по 1-е июля 1839-го года, а также [166] дровами на зимнее время, б) увеличить хунзахскую цитадель и привести ее в такое состояние, чтобы она могла служить опорным пунктом при дальнейших наших действиях в нагорном Дагестане, в) устроить переправу на Койсу у сел. Зыряны и обеспечить ее двойным тет-де-поном, г) улучшить дорогу от Шуры к Хунзаху через Зыряны и д) обозреть, если останется время, земли к юго-западу от Хунзаха, имея главным образом в виду рекогносцировку дорог ведущих в Кахетию. Предприятия этого периода, впрочем, всецело зависели от успеха действий первого периода. Со дня выступления из штаб-квартир войскам разрешалось производить винную, мясную порции и рационы. Раненые и больные в первом периоде экспедиции должны были быть отправляемы в Кубу и Дербент, а во втором — в Шуру и кр. Бурную. На расходы по приготовлениям к экспедиции и крепостным и дорожным работам в Аварии, генералу Фезе было отпущено авансом 40 т. руб. и на непредвиденные надобности 10 т. р., всего 50 т. рублей. Из первой суммы разрешалось употребить до 6 т. руб. для продовольствия милиции, если милиционеры, находясь вдали от своих домов, не в состоянии будут продовольствовать себя сами. III) За Кавказом - предстояло успокоить мусульманские провинции, Осетию, оградить от набегов Кахетию улучшением лезгинской кордонной линии и содействовать утверждению влияния и власти владетеля Абхазии. ___________ К 7-му апреля все войска, входившие в состав южного десантного отряда генерал-маиора Симборского, сосредоточились на сборном пункте у кр. Сухум-Кале. К [167] тому же времени на сухумский рейд прибыла и эскадра черноморского флота, под командой контр-адмирала Артюкова, предназначенная для перевозки отряда. 7-го числа начальник отряда, вместе с командовавшим эскадрою, произвел на пароходе “Колхида" рекогносцировку морского борет к северу от константиновского мыса. Генерал Симборский остановился выбором на устье р. Соча, в виду значительности горских поселений в долине этой реки и жительства у ее устья одного из знатнейших черкесских князей, Аубла-Ахмета, производившего деятельные торговые сношения с Турциею. Независимо этого, начальник отряда, имея в виду ввести горцев в заблуждение относительно намеченного пункта высадки, предпринял поездку на том же пароходе вдоль берега моря, останавливаясь по временам в некоторых особо выдающихся местах. 9-го апреля присоединилась к отряду абхазская милиция и прибыли из Одессы три зафрахтованных купеческих судна, благодаря чему представилась возможность поднять весь отряд в один рейс. Через день войска были посажены на суда и, в 12-ть часов ночи, при попутном ветре, отплыли к северу. Эскадра прибыла к устью р. Соча 13-то апреля, в 3 часа пополудни, выстроилась в боевой порядок и стала на якорь в 250 саженях от берега. По предварительно составленной диспозиции, первое отделение десанта (2-й и 3-й баталионы мингрельского полка, рота кавказского саперного баталиона и две сотни имеретинской, абхазской и гурийской милиции, при 6-ти орудиях, под командою мингрельского полка маиора Резануйлова.) посаженное на гребные суда. быстро приблизилось к берегу и при помощи огня с судов высадилось и заняло высоту, лежавшую вправо от места высадки, не смотря на сопротивление горцев. Неприятель, собравшийся в огромных [168] силах на противуположном скате занятой нами высоты, отбросил обратно в долину абхазскую милицию, занимавшую ту часть возвышенности, которая круто обрывалась к морю; в то же время 3-я карабинерная рота 3-го баталиона мингрельского полка едва держалась на вершине, куда она успела втащить одно горное орудие; 7-я и 8-я егерские роты, целиком рассыпанные в цепь, примыкала к ней правым флангом и, поддержанные имеретинскою и гурийскою милициею, вели упорную перестрелку с черкесами, засевшими по лесистому скату отрога горы, составлявшего с нею почти прямой угол; 9-я егерская рота прикрывала левый фланг всего нашего расположения, обеспеченный рекою Соча, и, наконец, 2-й мингрельский баталион только что успел выйти на берег и выстраивался в колонну. Генерал Симборский, видя крайне опасное положение нашего правого фланга, тотчас двинул туда две головные роты егерей, со взводом горных орудий, а вслед за ними и второй полубаталион; но прежде, чем мингрельцы успели добежать, горцы всеми силами обрушились на поредевшую и утомленную боем 3-ю карабинерную роту и, после ожесточенного рукопашного боя, буквально смели ее с высоты вниз. Сделав последний выстрел картечью, командовавший горным орудием подпоручик Змиев хотел увезти его, но, к несчастью колесо зацепилось за дерево и доблестному офицеру оставалось погибнуть на своем посту. С дикой радостью бросились горцы к единорогу и Змиев, отчаянно защищаясь, был изрублен вместе с прислугою орудия. В это время 2-й баталион мингрельцев, с дружным “ура", ринулся на горцев и спорная вершина снова была захвачена, а вместе с тем занята и большая часть разбросанного по ней селения Соча, местопребывание Аубла-Ахмета; орудие же было потеряно нами. Из высадившихся [160] на берег второй (28 и 3-й баталионы эриванцев, 38-мь человек сводной команды азовских казаков, 1 1/2 сотни мингрельской и имеретинской милиции, при 6-ти горных орудиях и 3-х мортирках, под начальством командира эриванского полка полковника барона фон-Врангеля.) и третьей (1-й баталион эриванцев, 2 1/2 сотни абхазской, имеретинской, мингрельской и гурийской милиции, при 4-х легких орудиях, под начальством владетеля Абхазии, генерал-маиора князя Шервашидзе.) очередей десанта, начальник отряда двинул на правый фланга еще две роты эриванского карабинерного полка, с двумя орудиями легкой № 3-го батареи; но к этому времени бой уже окончательно склонился на нашу сторону. Мингрельцы стали биваком на высоте, стоившей им столько крови, а остальные войска заняли пространство от подошвы горы до реки Соча, фронтом к долине и упираясь левым флангом в реку. Таким образом, после трехчасового ожесточенного боя мы вполне овладели местом, избранным для будущего укрепления, но это обошлось войскам не дешево: мы потеряли 1-го обер-офицера (Сводно-горной батареи подпоручик Змиев.) и 30-ть нижних чинов убитыми и 5-ть обер-офицеров (Генерального штаба капитан Глинка, мингрельского полка подпоручик Дубовский, прапорщик милиции князь Микеладзе, 30-го флотского экипажа капитан-лейтенант Хомутов и лейтенант Ключников.) и 172 нижних чина ранеными. Неприятель понес огромный урон и оставил на месте боя 21 тело. На следующий день начальник отряда о удовольствием увидел результат поездки своей 7-го апреля вдоль берега моря: вершины окрестных гор были усеяны горцами, прибывшими с Мамай-Кале, где они напрасно прождали высадки и не могли участвовать в деле 13-го апреля. Желая сколько-нибудь вознаградить себя за ошибку, неприятель весь день беспокоил наши цепи, прикрывавшие рабочих, занятых расчисткою леса, и только ружейный огонь и картечь могли остановить попытки его перейти в [170] наступление. При этом у нас ранен 1-н обер-офицер (Эриванского карабинерного полка поручик Мегвенетхуцов.) и два нижних чина.— 16-го числа находившееся против нас скопище стало заметно уменьшаться и совершенно очистило опушки леса, откуда перед этим все время стреляло по нашей цепи. В этот день приезжал в лагерь посланный от Аубла-Ахмета, с просьбою возвратить жителям с. Соча тела их убитых и разменять пленного. Согласившись на это, Симборский советовал горцу уговорить Аубла-Ахмета лично приехать для переговоров и получения письменных условий, на которых Государь Император требовал покорности от черкесов. Из ответов посланного, хотя они и не подавали особой надежды на успех сближения с Ахметом, успели узнать, что неприятель все еще в сборе и ожидает некоторых дальних князей для каких-то важных совещаний. На другой день, все это было подтверждено прибывшим в лагерь от убыхов с такою же просьбою о выдаче тел Карондуком-Берзеком, родственником князя Михаила, владетеля Абхазии и племянником Хаджи-Берзека, пользовавшегося огромною популярностью в народе. Карондук сообщил Симборскому, что цель готовящихся у горцев совещаний заключается и обязании себя взаимною клятвою не входить с нами ни в какие дружественные и торговые сношения. Тем не менее, Карондук-Берзек изъявил полную готовность с своими родными переселиться в Абхазию, из-за кровомщения (канлы), с одною дворянскою фамилиею из племени джигетов, жившею на земле Аубла-Ахмета. Воспользовавшись этим, генерал вручил ему воззвание к горцам (приложение VII) для прочтения его при сборе всего убыхского общества и просил склонить к тому же Ахмета, а если удастся,— то и других старшин. [171] Не смотря на постоянные тревоги и перестрелки, работы шли успешно и 21-го апреля, в высокоторжественный день рождения Государыни Императрицы, было заложено новое укрепление, по Высочайшему повелению названное фортом “Александрия". 24-го апреля был получен ответ (приложение VIII) на воззвание начальника отряда, в котором заключалось весьма мало утешительного, а на другой день, с рассветом, неприятельские толпы начали группироваться в долине реки Соча. Начальник прикрытия рабочих (состоявшего из двух рот эриванцев, одной — мингрельцев и сотни имеретинской милиции, при 4-х орудиях), полковник барон Врангель, тотчас занял ротою егерей и милиции командовавшую окрестностями высоту, а остальные войска расположил позади, в резерве. В 7-мь часов утра, горцы массами бросились на штурм занятой нами горы, и, не смотря на отчаянное сопротивление егерей и милиционеров сбили их, подавив превосходством сил. Упоенный успехом, неприятель не удовольствовался захватом вершины; он бросился вслед за отступавшими частями, но, увлекшись преследованием, был атакован с фронта и во фланг резервом и обращен в полное бегство. Вершина горы вновь была занята нами и неприятель ничего уже не предпринимал во весь день, ограничиваясь редкою перестрелкою. У нас выбыло из строя убитыми 4-ре милиционера и ранеными 1-н обер-офицер (Мингрельского егерского полка подпоручик Алейников.) и 12-ть нижних чинов. Конец апреля и весь май прошли спокойно, если не считать ежедневных перестрелок с горцами и бури 31-го мая, наделавшей много беды нашим морякам. Рано утром 30-го мая, в первый раз со времени расположения отряда на р. Сочи, подул слабый юго-западный ветер, постепенно усиливавшийся и, к 8-ми [172] часам вечера, вызвавший сильное волнение. С наступлением темноты, в эту ночь непроницаемой, вода покрывала уже берег, возвышавшийся больше сажени над обыкновенным уровнем моря. Начальник отряда тотчас озаботился спасением сложенного на берегу строевого леса, подмываемого уже прибоем. Ночью, около 11-ти часов, к югу от укрепления, были выброшены на сушу семь купеческих судов. Стоявшие также на сочинском рейде фрегат “Варна" и корвет “Мессемврия" держались на якорях, но, по частым фальшфейерам, можно было судить об угрожающей им опасности. 31-го мая, в полдень, “Мессемврия" начала постепенно удаляться по направлению к константиновскому мысу и, наконец, скрылась; “Варна" же была выброшена на берег вблизи от купеческих судов, В час дня сделалось известным, что “Мессемврия" также выкинута на материк, в полутора версты от фрегата, за мысом Соча-Бытх. Экипажи вольных судов были спасены до одного человека особою командою, под начальством 36-го флотского экипажа лейтенанта Скоробогатова. Войскам же предстояло избавить от гибели моряков — двух потерпевших крушение военных судов. "Варна" была выброшена недалеко от расположения отряда, участь же “Мессемврии" особенно беспокоила генерала Симборского. Послав для спасения всего находившегося на фрегате три роты мингрельских егерей под командою маиора Резануйлова, и обеспечив их на время работ баталионом эриванцев маиора Антонова, расположившимся на возвышенной части морского берега, Симборский отправил к “Мессемврии" генерального штаба капитана Богаевского, для рекогносцировки. Возвратившись, офицер этот донес, что корвет не требует еще безотлагательной помощи, которая была невозможна по причине сильного прибоя и совершенной [173] непроходимости лесистого и пересеченного оврагами нагорного берега. Когда прибой несколько уменьшился, немедленно были приняты меры для спасения экипажа “Мессемврии*. Усилив для этого маиора Антонова тремя ротами мингрельского полка, ротою сапер и 1 1/2 сотнями милиционеров, генерал приказал ему, оставив на месте одну роту, е остальными войсками, в числе около 1000 штыков и шашек, идти к корвету. Не смотря на вею затруднительность движения по берегу, заливаемому волной, Антонов к рассвету дошел до “Мессемврии", командир которой капитан-лейтенант Бутаков, угрожаемый ежеминутною гибелью, уже приступил к спасению экипажа. Первые вышедшие на берег матросы успели благополучно присоединиться к нашим войскам, следующие же десять человек были захвачены черкесами. Но в то время уже подходила колонна маиора Антонова и находившиеся в голове ее милиционеры гвардии штабс-капитана князя Багратион-Мухранского успели отбить четырех человек. По прибытии на место крушения, маиор Антонов тотчас прикрыл корвет со стороны низменного берега двумя ротами мингрельцев и милициею, а остальными войсками занял противуположную часть нагорного, выделив роту для спасения экипажа. Выслав полукругом цепь с сильными поддержками, Антонов приказал саперам поспешно возвести ложементы, в виду совершенно изолированного положения колонны и сборов неприятеля. К концу этих работ неприятель завязал перестрелку, а вслед затем произвел ряд натисков, до того стремительных и частых, что в боковую линию пришлось ввести все войска, не занятые работами, за исключением сапер и взвода пехоты, поставленных в ложементах. Ожесточенный бой шел на всех пунктах занятой нами позиции; более двух часов мы держались против привлекаемого видом добычи [174] и постепенно усиливавшегося неприятеля, но, наконец, измученные боем и подавляемые огромным превосходством сил, наши части должны были начать отходить к ложементам. Горцы бросились за ними, но, встреченные градом нуль, отхлынули назад. Еще два отчаянных, отбитых с уроном, натиска — и неприятель прекратил нападения. Между тем, к 9-ти часам утра, наше положение становилось критическим: маленький отряд со всех сторон был охвачен горцами, патроны почти все были расстреляны, присланные же из лагеря оказались подмоченными. Так как экипаж “Мессемврии" уже был спасен, а неприятельские силы возрастали с каждою минутой, начальник колонны решился отступить и проложил себе путь штыками. Видя, что дело приняло серьезные размеры, начальник отряда двинул навстречу отступавшей с боем колонне три роты мингрельцев маиора Резануйлова и две роты тифлисцев с конвойною командою из ингушей, под начальством маиора Радкевича. Едва эти части успели занять опушку леса, находившегося на продолжении правого фланга лагеря, как горцы открыли по ним огонь, причем одной на первых пуль был ранен маиор Резануйлов. Тогда начальник отряда выдвинул на позицию всю артиллерию, и картечь сразу подействовала охлаждающим образом на исступленных горцев. Они отступили, бросились к корвету "Мессемврия" и, разграбив его, подожгли. В только что описанном кровопролитном бою у нас выбыло из строя: убитыми и утонувшими 1-н обер-офицер (Эриванского полка прапорщик граф Ржеутский.) и 55-ть нижних чинов, ранеными 1-н штаб, 3 обер-офицера (Мингрельского полка маиор Резануйлов и прапорщик Давыдов, генерального штаба штабс-капитан Богаевский и эриванского полка поручик Андреев.) и 137-мь [175] нижних чинов, и ушибленными бревнами 1-н штаб, 3 обер-офицера (Мингрельского полка маиор Пышкин, капитан Саханский, подпоручик Энгельман и эриванского полка подпоручик Никитин.) и 10-ть нижних чинов. 5-го июня вечером, не смотря на действие нашей артиллерии, нескольким горцам удалось пробраться к фрегату “Варна" и зажечь его. Огонь быстро охватил все судно и к утру осталась лишь одна подводная его часть. В начале июня, по просьбе Симборского, для ускорения работ, отряд был усилен 6-ю ротами тифлисцев из укр. Св. Духа. После этого работы пошла обычным порядком, с ежедневными перестрелками и лишь 1-го июля однообразная жизнь лагеря была нарушена прибытием корпусного командира, произведшего войскам отряда смотр и оставшегося вполне довольным его состоянием. Вскоре после прибытия генерала Головина, отряду удалось наказать горцев за совершенно случайный захват ими нашего единорога в день высадки. Еще в последних числах июня горцы начали рубит лес против левого фланга нашего лагеря. Работы эти чрезвычайно заинтересовали всех и не могли не обратить внимания наших артиллеристов, изредка посылавших правоверным изрядные порции чугуна. Загадка вскоре разъяснилась: 9-го июля утром, горцы, успевшие устроить на просеке завал, в 300-х саженях от лагеря, приветствовали появление наших рабочих фальконетными ядрами, долетавшими и в лагерь. Залп 8-ми наших орудий был ответом на горскую стрельбу и заставил их быстро убраться восвояси с своим фальконетом. Тем не менее, начальник отряда решил во что бы то ни стало захватить неприятельское орудие, хотя и не приносившее нам [176] особенного вреда, но, все-таки, беспокоившее лагерь. Для этой цели были назначены рота егерей тифлисского полка; две роты эриванцев, сотня милиции, конвойная команда, при двух горных единорогах, под начальством тифлисского полка подполковника Радкевича. Колонна эта, по первым горским выстрелам, должна была броситься и захватить их орудие. Расчеты генерала Симборского не замедлили осуществиться: в 7-мь часов утра, 10-го июля, горцы открыли огонь с того же места, откуда стреляли накануне. По первому выстрелу, подполковник Радкевич быстро двинулся через лесистый овраг, отделявший его от неприятеля. Движение это было произведено так быстро и скрытно, что горцы заметили голову нашей, летучей колонны только тогда, когда она начала подниматься на вершину. Горский пикет, дав залп, едва успел спастись в опушку близьлежавшего леса. Не смотря, однакож, на это, мы не успели, к большой досаде офицеров и солдат, захватить орудия: неприятель успел его увезти и следы колес ясно указывали его направление. Неприятель остановился в версте далее. Усиленный еще двумя ротами эриванцев, сотнею милиции и 2-мя горными единорогами, под командою маиора Эгазе, Радкевич тотчас повел колонну по следам орудия. Мингрельцы и эриванцы, не шли, а летели, так велико. было нетерпение людей. Убийственный огонь многочисленных горцев, занимавших весьма выгодную позицию, перерезанную оврагами, не остановил несущуюся на них массу. Теряя по пути убитых и раненых, спотыкаясь и падая, солдаты бежали к блестевшему на солнце орудию. Удар в штыки — и все было кончено: неприятель бежал и заветный фальконет остался в наших руках. Выполнив, таким образом, главную цель своего назначения, подполковник Радкевич кратчайшим путем [177] двинулся обратно в лагерь. Неприятель быстро собравшись атаковал нашу колонну, но был отбит с большою потерею; ожесточение и дерзость горцев доходили при этом до того, что некоторые из них врывались с шашками наголо в середину нашего строя и буквально были подняты на штыки. Громкое “ура!", которым было встречено в лагере отбитое орудие, без сомнения, служило лестною наградою летучей колонне. Это молодецкое дело, повлиявшее на горцев весьма выгодно для нас, стоило нам 9-ть нижних чинов убитыми и 1-го штаб, 3-х обер-офицеров (Эриванского карабинерного полка маиор Эгазе, штабс-капитан Савицкий, тифлисского егерского полка прапорщик Троцкий-Сенютович и прапорщик милиции князь Пагава.) и 34-х нижних чинов ранеными. Потеря неприятеля была значительна; в числе захваченного с убитых оружия, попадались шашки и кинжалы в богатой отделке, которые не могли принадлежать простым горцам. 28-го июля работы в форте Александрия были окончены, за исключением мелочей, а в полдень 29-го в море забелели паруса эскадры, назначенной для обратной перевозки отряда в Абхазию. Бурная погода, а потом безветрие задержали отправление войск до 2-го августа. В этот день были отправлены 2-й баталион мингрельского полка, вся милиция, больные подвижного госпиталя и полковых лазаретов, а также экипажи с разбитых 31-го мая судов. 9-го эскадра возвратилась, а 10-го, после молебствия, при громе орудий с нового форта, весь остальной отряд был посажен на суда и в полночь направился к югу. 13-го августа войска высадились на абхазский берег и расположились лагерем при с. Келасуры, в 7-ми верстах от Сухум-Кале, в ожидании прекращения жаров. В гарнизоне укрепления Александрия была оставлена сводная рота из мингрельского полка и черноморского [178] линейного № 5-го баталиона, в составе 4-х обер, 27-ми унтер-офицеров, 4-х музыкантов, 330-ти рядовых и 6-ти нестроевых чинов. Укрепление было вооружено 14-ю орудиями и двумя кегорновыми мортирками, снабжено тремя комплектами зарядов, четырьмя - патронов, годовою пропорциею продовольствия, медикаментами, инженерным и мастеровым инструментом, 6-ю парами волов и повозками. Для скорейшего окончания некоторых работ в зданиях, до конца августа в укреплении были оставлены 100 человек эриванского полка и 30-ть мастеровых от этого и тифлисского полков. _____________ В то время, когда работы по возведению укрепления у устья р. Соча были уже в полном ходу, в окрестностях Тамани, для продолжения береговой линии с севера, сосредоточился другой отряд, под командою генерал-маиора Раевского, за смертью генерал-лейтенанта Вельяминова 2-го. Печальная весть о кончине одного из лучших генералов, встречена была войсками Кавказа с глубокою грустью. Генерал Головин не менее сочувственно отнесся к этому общему кавказскому горю в приказе по корпусу от 31-го марта, за № 8 (приложение IX). Государь же выразил сердечное прискорбие по поводу этой, тяжелой для Него и для России, утраты. Командующим войсками на кавказской линии и в Черномории был назначен генерал-лейтенант Граббе. 1-го мая войска (Четыре баталиона тенгинского и навагинского пехотных полков, черноморский линейный № 4-го баталион, 2 роты кавказского саперного баталиона, №№ 1-го, 2-го, 3-го и 4-го пешие черноморские казачьи полки, военно-рабочая № 18-го рота инженерного ведомства, дежурная команда из 10-ти казаков кавказского линейного казачьего полка, при 8-ми легких, 8-ми горных орудиях и 10-ти ручных мортирках легких №№ 6-го и 7-го, резервной № 3-го и батарейной № 3-го батарей 20-й артиллерийской бригады и 10-ти крепостных орудиях и 4-х мортирках № 3-го роты 11-й артиллерийской гарнизонной бригады.) были посажены на суда [179] черноморского флота, под личным начальством генерал-адъютанта Лазарева, а 12-го, в 10-ть часов утра, эскадра прибыла к устью р. Туапсе и бросила якорь в 400 саженях от берега. Пока суда выстраивались, на пароход “Северная Звезда" были собраны все начальники частей для ближайшего ознакомления с местностью; тут сделаны были все окончательные распоряжения и избран пункт для высадки. По соглашению с генерал-адъютантом Лазаревым, начальник отряда решил не медлить занятием берега. По сигналу с флагманского корабля “Силистрия", гребные суда, приняв десант, выстроились в две линии в интервалах между кораблями. Через несколько минут подан был сигнал “начать бой" и, почти одновременно, со всех судов эскадры загремели залп за залпом. Действие морской артиллерии было ужасно: громадные вековые деревья повалены, устроенные на берегу горцами завалы, прикрытые со стороны моря срубленными деревьями, разнесены и завалены трупами; горцы в страхе бросились бежать от берега и засели в чаще густого леса, скрывшись окончательно. Огонь флота продолжался около четверти часа, причем выстрелами с корабля “Императрица Екатерина" была очищена от неприятеля лесистая и глубокая долина, названная войсками тогда же “екатерининскою",— представлявшая прекрасную позицию для неприятеля. Затем, по данному сигналу, канонада прекратилась; гребные суда дружно тронулись к берегу двумя стройными линиями, имея впереди шлюпку, на которой стоял генерал Раевский со штабом. Гребные суда первой линии начали осыпать [180] берег картечью из носовых орудий и, приблизившись к материку, приняли в свои интервалы суда второй линии. Гребцы налегли на весла; шлюпка генерала так и вынеслась на берег, баркасы же врезывались в песок; люди быстро выскакивали из них и, по колено в воде, выходили на берег и строились. Место десанта представляло собою подножие хребта между р. Псешиш и “екатерининскою" долиною и было покрыто редким лесом не затруднявшим ни построения, ни движений наших войск. С первым рейсом были высажены 1-й, 2-й и 3-й баталионы тенгинского, 1-й и 2-й баталионы навагинского полков и три роты черноморского линейного № 4-го баталиона. Второй баталион тенгинцев, под командою своего полкового командира, полковника фон-Бринкена, в колонне к атаке, прикрытой густою цепью стрелков, тотчас был двинут для занятия береговых высот, раньше чем неприятель успел бы возвратиться. Вслед за ним выступили 1-й баталион того же полка под командою и. д. начальника отрядного штаба полковника Ольшевского и второй баталион навагинцев, с командиром полка полковником Полтининым. Последний шел правее первого. Оба баталиона прикрыли свои фланги цепями, протянув их от моря до цепи авангардной колонны фон-Бринкена. Остальные же два баталиона - 3-й тенгинского и 1-й навагинского полков, с тремя линейными ротами, под командою генерал-маиора Лингена, оставались некоторое время на берегу для выгрузки артиллерии (6-ть легких и 4-ре горных орудия), а затем двинулись вслед авангарду, который занял низкий хребет, отделявший “екатерининскую" долину от р. Туапсе и остановился под покровительством фальконетного огня с пяти азовских лодок, не позволявшего горцам переправиться на правый берег реки. [181] Впереди, против левого фланга занятой авангардом позиции, находился командовавший ею лесистый бугор, сильно занятый горцами. Полковник Ольшевский, осмотревшись, решил овладеть им не ожидая орудий, которые с большим трудом втаскивались людьми на крутые склоны прибрежных высот, и, с барабанным боем, двинул вперед тенгинцев. Поднявшись к вершине, Ольшевский в голове колонны бросился вперед с криком “ура"; за ним бежали воодушевленные его примером люди. Но горцы не сдали; напротив, встретив атакующих залпом почти в упор, они о гиком ринулись в шашки. Произошло кровавое столкновение, но, после нескольких минут свалки, неприятель был опрокинут; тенгинцы на плечах бегущих ворвались в завалы и овладели ими. Неприятель оставил на месте 21 тело, у нас же было убито два нижних чина и ранено, преимущественно шашками, два обер-офицера (Тенгинского пехотного полка поручик Драчевский и подпоручик Маньковский.) и 16-ть нижних чинов. Смелое движение полковника Ольшевского обеспечило окончательно успех высадки; высота взятая им штурмом получила название “тенгинской". Между тем перевозка войск успешно продолжалась, так что, менее чем в два часа, весь отряд уже был на берегу. По распоряжению генерал-адъютанта Лазарева был также высажен сводный баталион матросов, с двумя орудиями, под командою капитан-лейтенанта Путятина и направлен на усиление нашего правого фланга. Остальные войска, с артиллериею, заняв прибрежные высоты, составили сильный резерв. Пока впереди шел бой, три пеших черноморских полка поспешно делали засеку по всей окружности места, [182] избранного под лагерь. Когда к пяти часам пополудни неприятель, ослабленный боем, прекратил перестрелку в начал удаляться, работы уже почти были окончены, так что в 8-мь часов вечера, заняв все выгодные высоты правого берега р. Туапсе, отряд расположился в лагере, уже обнесенном со всех сторон высокою засекою. Ночь прошла спокойно; 1-е мая также обошлось без перестрелки; когда войска начали рубку леса для очистки лагерного места и усиления засеки, вдали начали показываться массы горцев, но ограничились только наблюдением за нашими работами. В два часа пополудни в лагерь приезжали двое горских старшин, для выкупа тел и осмотра лагеря, Генерал Раевский принял их ласково, показал все и объявил, что возвращает им мертвые тела без всякого выкупа. Пользуясь удобным случаем, начальник отряда начал говорить им о тех выгодах, которые их ожидают, при покорности Государю Императору,— уверял, что подати от них нам не нужно, обещал устроить возле каждого укрепления базары, наконец выразил уважение к их храбрости, но обратил внимание на огромную несоразмерность сил обеих сторон. Хотя от этих первых переговоров и нельзя еще было ожидать ощутительных результатов, но Раевский полагал, что выгодное впечатление произведенное им, по-видимому, на горцев, не останется бесследным при будущих сношениях с ними. На другой день абадзехи сгруппировались за р. Туапсе и, скрытно пробравшись густым лесом на ружейный выстрел к нашему лагерю, открыли стрельбу. Вскоре их пули начали падать среди лагеря и даже контузили нескольких человек, что заставило отодвинуть засеку почти к самому руслу Туапсе, что было выполнено к полудню того же дня, полковником Полтининым. Обстреляв местность [183] картечью, он двинул вперед сводный морской баталион, а вслед за ним 1-й а 3-й баталионы своего навагинского полка. Капитан-лейтенант Путятин быстро овладел лесистою долиной и, не смотря на все натиски горцев, упорно держался на позиции до прибытия 3-го баталиона навагинцев; матросы показали себя вполне с отличной стороны в этой новой для них роли пехоты. Горцы все время поддерживали перестрелку и прекратили ее лишь с окончанием работ. Мы потеряли 6-ть матросов, 2-х нижних чинов ранеными и 1-го обер-офицера (Навагинского пехотного полка поручик Ткиченко.) контуженным. 15-го мая был назначен войскам церковный парад и отслужено благодарственное молебствие, а в восемь часов вечера моряки были перевезены на суда и на другой день эскадра подняла паруса и быстро скрылась из вида. Расчистка лагерного места продолжалась; под укрепление было забрано возвышение в 50-ти саженях от берега, на которое высадилась войска, и решено расчистить вокруг него дремучий лес на пушечный выстрел. Рубка леса началась 17-го; в то же время было приступлено к разбивке укрепления, выделке сырцового кирпича для построек, рытью колодцев и разработке дороги от моря до укрепления. В этих работах, изредка прерываемых перестрелками, прошла неделя. За это время у нас выбыло из строя всего 1 обер-офицер (Тенгинского пехотного полка подпоручик Томилин.) и три рядовых ранеными. 22-го мая, в день Св. Троицы, было освящено место, на котором воздвигалось укрепление. Богослужение началось панихидою по умершем Алексее Александровиче [184] Вельяминове 2-м, ровно год тому назад заложившем ново-троицкое укрепление. Насколько дорога была даже каждому рядовому кавказского корпуса светлая личность покойного, можно судить из того, что начальник отряда рапортом от 18-го мая 1838-го года за № 275-м, просил ходатайства корпусного командира о наименовании строившегося укрепления “вельяминовским", в виду усердной просьбы о том чинов отряда. Вот эти короткие, прочувствованные строки: “Не мне упоминать о заслугах, достоинстве и добродетели генерал-лейтенанта Вельяминова. Оне всем известны, впечатление о них еще свежо, и кто лучше вас мог их знать и ценить. Я только упомяну, что как исполнитель последних его предначертаний, я не иначе достигну желаемой цели, как в точности им следуя. Строимая мною крепость на берегу реки Туапсе, не имеет еще названия; следуя единодушному желанию моих сотрудников, я покорнейше прошу ваше превосходительство о разрешении дать ей имя покойного начальника. Я буду счастлив, если по моему представлению с именем крепости Вельяминова передастся память общей признательности и общего сожаления его подчиненных". Государь Император соизволил на эту просьбу (Отзыв военного министра командиру отдельного кавказского корпуса от 5-го июня 1838-го года, № 3697.). До конца мая работы по возведению укрепления шли безостановочно; горцы, убедившись в бесцельности своих нападений, стали беспокоить нас реже, так что в частях войск, не занятых работами и свободных от караульной службы, производились одиночные и ротные ученья и стрельба в цель. Потеря наша, с 22-го по 29-е мая включительно, была незначительна: ранен 1-н обер-офицер (Л-гв. преображенского полка прапорщик Лавров.) и 12-ть нижних чинов. [185] Дни 30-го и 31-го мая ознаменовались прискорбным событием для нашего черноморского флота. 30-го мая на рейде Туапсе собрались по разным надобностям: пароход “Язон", на котором генерал Раевский предполагал отправиться для осмотра устья р. Шапсухо, места второго десанта отряда, тендер “Скорый" — для отвоза корреспонденции в Геленджик, тендер “Луч", отправлявшийся к генерал-адъютанту Лазареву с извещением об окончании вельяминовского укрепления и для своевременной высылки эскадры, бриг “Фемистокл" — состоявший при отряде, только что прибывший двухмачтовый военный транспорт “Ланжерон" и 8-мь вольных судов, из которых четыре были зафрахтованы для экспедиции. С утра, в этот день, стояла прекрасная погода; к полудню же начал дуть юго-западный ветер и произвел волнение в море, с прибоем к берегу, к пяти часам еще более усилившимся. Все небо подернулось тучами и в лагере начали гасить огни из опасения пожара. На судах давно уже шла суета: некоторые хотели уйти в море, но было поздно — буря усиливалась, и вольнонаемные суда начало дрейфовать к берегу, заливало волной, ударяло друг о друга и выбрасывало на песок. Приказав удвоить в лагере все предосторожности, начальник отряда послал на берег, для спасения погибавших, три черноморских пеших полка, отдав их в распоряжение капитана 1-го ранга Серебрякова; в помощь последнему были назначены лейтенант Зеленой, азовского казачьего войска есаул Дьяченко, 2-го пешего черноморского полка есаул Яновский, дежурный штаб-офицер отряда подполковник Лещенко, гевальдигер 20-й пехотной дивизии штабс-капитан Дисторло, флигель-адъютант принц Гогенлоэ-Вальдебургский, куринского полка, капитан Мезенцев и л-гв. егерского полка поручик князь [186] Суворов-Италийский. Благодаря смелости и самоотвержению этих офицеров и воодушевленных их примером казаков, экипажи вольных судов были спасены, за исключением одного утонувшего матроса. Военные суда держались да вечера. С наступлением темноты буря усилилась с проливным дождем. В лагере все были на ногах и нетерпеливо, о замиранием сердца, ожидали рассвета. В продолжение ночи буря еще более усилилась и суда нашего славного черноморского флота начали гибнуть одно за другим. На пароходе “Язон" до 11-ти часов ночи успевали еще помпами выкачивать воду, которая начала заливать трюм, через отбитые валами люки; но на спасение парохода терялась надежда,— волны, переливаясь через всю палубу, вырывали борты; несколько матросов получили тяжелые ушибы и работа на палубе прекратилась. Не смотря на усиленное действие машины, “Язон" подавался к берегу, когда же вода залила огонь в печах,— коснулся меля. Командир парохода капитан-лейтенант Хомутов приказал людям спасаться на мачты и ванты, но не все успели воспользоваться этим последним средством; несколько матросов и мичман Горбаненко погибли снесенные волнами. Погруженный в воду до верхней палубы, пароход стоял довольно твердо на мели, в горизонтальном положении, но купеческое судно, нанесенное бурею на грот-мачту, оборвало ванты, за исключением одной; все люди бывшие на них утонули; в числе их погиб лейтенант Бефани, молодой человек много обещавший, сын начальника артиллерии черноморского флота, генерал-маиора Бефани. С рассветом, к общему ужасу отряда, на рейде не было видно ни одного судна, за исключением парохода "Язон"; на нем можно было различить капитан-лейтенанта Хомутова, державшегося одной рукою за ванту, а [187] другой распоряжавшегося знаками. Погибавшие в знак своей твердости и благодарности за сочувствие отряда, бессильного им помочь, крикнули последнее “ура!"… Ветер передал это надорванное, умирающее "ура" по назначению, но не донес до парохода могучий ответный клик, вырвавшийся единодушно из наболевших тоскою тысячи грудей чинов десантного отряда. Между тем ветер все крепчал и мачты парохода грозили падением. Вид геройски умиравших на своем посту моряков удесятерял силы, заставлял принимать всевозможные средства для их спасения: бросали доски, бочонки, спускали лодки — но море упорно выкидывало все обратно на берег. Пускали конец шнура на ракетах, но они не долетали по назначению. Начальник артиллерии отряда, капитан Кольбе, предложил перебросить конец шнура с неначиненными гранатами из горных единорогов и ручных мортирок — шнуры обрывались. Были вызваны охотники и с ними вышел л-гв. конно-пионерного эскадрона штабс-капитан Чаплыгин. Начальник отряда предоставил Чаплыгину распоряжаться спасением людей под руководством капитана 1-го ранга Серебрякова. Обвязанные веревками, смельчаки направились к пароходу; матросы по очереди бросались в воду и пловцы тотчас их подхватывали. Таким образом, было спасено 20-ть человек; погибло шесть или семь, которые, ослабев, падали не в воду, а на разбитую палубу. На снастях парохода оставались только еще капитан-лейтенант Хомутов, лейтенант Данков, три или четыре матроса и машинист-англичанин Шоу. Данков, бросаясь в воду, зацепился ногою за оборванную ванту, повис и размозжил себе голову о мачту; целые полдня окровавленный труп несчастного качался на воздухе. Хомутов был спасен навагинского полка унтер-офицером Калиною Бурьяновым, кубанского казачьего полка урядником Григорием [188] Подрезовым и 1-го черноморского пешего полка казаком Степаном Харченко. В 5-м часу пополудни, когда буря начала несколько стихать, казак 2-го пешего черноморского полка Павел Рысиный — первый добрался до парохода и привязал к нему веревку; за ним переплыл навагинского полка горнист Филимон Козаченко и, обвязав веревкою Шоу, спустил его в море. Наконец, на пароходе оставался только один матрос; когда он слезал, чтобы броситься в воду, то зацепился рубашкою и повис. Скоро руки несчастного бессильно опустились и только судорожные движения показывали еще на присутствие в нем жизни. Тенгинского полка кузнечный подмастерье Игнатий Поляков освободил матроса, опустил в воду и вытащил на берег, но уже безжизненного. Не менее раздирающие душу сцены разыгрывались и на остальных военных судах. Когда тендер “Скорый" наполнился водою, то командир его лейтенант Кислинский, чтобы не затонуть на глубине, приказал обрубить канат запасного якоря и тендер стал на мели в 5-ти саженях от берега, правее устья р. Туапсе. Сильное течение реки валяло тендер с боку на бок и наконец окончательно накренило к морю; каждый вал грозил экипажу неминуемою гибелью, но тенгинская рота бросилась к судну и успела спасти всех, до последнего матроса; тендер же погиб. При спасении людей с тендера особенно отличились гренадерского принца мекленбургского полка поручик Фок, мичман Богданов, кондуктор Ларин, квартирмейстер Чернопятов, матросы Потапов и Гребенщиков, унтер-баталер Иванов и рядовые тенгинского полка Михаил Серебряков и Войцех Моравский. 20-ти пушечный бриг "Фемистокл" привалило к берегу на левой стороне реки, вне лагерной цепи. [189] Командир его капитан-лейтенант Метлин, послав мичмана Загорянского-Киселя 2-го за помощью, в то же время начал переправлять людей на берег. Попытки двух матросов выйти на сушу, с ружьями, не удалась: первый едва выбрался на берег, а второй утонул. Тогда для защиты людей вышедших уже на берег, мичман барон Фредерикс, с 6-ю матросами, схватив ганшпуги, крючья и т. п. простоял против берега до 6-ти часов утра, пока не вышел последним капитан-лейтенант Метлин. 12-ти пушечный тендер “Луч" выбросило по левую сторону устья р. Туапсе. К рассвету река, прибывшая от проливного дождя и запертая в своем русле сильным морским прибоем, м ревом разлилась, так что “Луч" оказался совершенно отрезанным от лагеря. Для того, чтобы не допустить горцев приближаться к тендеру были поставлены на позицию 4-ре орудия и вдоль засеки расположены отборные стрелки. Неприятель не замедлил показаться на утесистом высоком месте по левому берегу реки, на дальний картечный выстрел от нашего лагеря. Огонь наш не остановил горцев, рассчитывавших на богатую добычу около тендера: открыв стрельбу по спасавшимся с "Луча" людям и ранив нескольких человек, они бросились на них в шашки. Морякам, с веслами и обломками в руках, пришлось выдержать упорный рукопашный бой. Неприятель все усиливался, начал уже грабить валявшиеся около тендера вещи, и угрожал раздавить горсть спасшегося экипажа, а, между тем, все попытки устроить переправу через Туапсе оказывались напрасными: четыре рядовых навагинского полка — Алексей Коровин, Никита Епифанов, Яков Шарапов и Трофим Трубецкой — вызвавшиеся перевезти канат на другой берег — погибли в волнах. Бросившийся о противуположного берега спасать их корпуса флотских штурманов прапорщик Бедин [190] также утонул. Направленная через реку азовская лодка с 8-ю казаками также была опрокинута и унесена в море, причем один казан погиб, а остальные были спасены матросами. Полковник Полтинин, высланный с тремя навагинскими баталионами искать брод, пройдя около трех верст вверх по реке, не нашел никакой возможности переправиться, не подвергая людей явной гибели, и возвратился в лагерь в полном отчаянии В то же время пробовали перекинуть канат с помощью ракет, с неначиненными гранатами, из горних единорогов и ручных мортирок и капитану Кольбе посчастливилось, наконец, перебросить канат. Тотчас была устроена переправа и весь экипаж судна был спасен солдатами навагинского полка. Из экипажей военных судов, потерпевших крушение, генерал Раевский сформировал сводный пеший баталион, под командою капитан-лейтенанта Хомутова. Для принятия же надлежащих мер относительно самих судов, 2-го июня был собран военный совет из всех старших морских офицеров, под личным председательством начальника отряда. После тщательного осмотра оказалось, что бриг “Фемистокл" и тендер "Луч" могли еще быть приведены в годность к дальнейшей службе, а потому решено было немедленно приступить к необходимым для этого работам, остальные же суда (кроме парохода “Язон", затонувшего на глубине) — разобрать. По мере распространения слухов о кораблекрушении, партия горцев все возрастала, сильно заняла упомянутый выше утесистый мыс, густо поросший лесом и вечно задернутый туманом с моря, и держала “Фемистокл" и “Луч" под таким огнем, что прикрытие их могло сменяться лишь по ночам и то перебегая поодиночке. Узнав от лазутчиков, что горцы намеревались сжечь оба судна, Раевский решил занять гору во что бы то ни стало. [191] 3-го июня, до рассвета, полковник Полтинин, с баталионом тенгинского и двумя баталионами своего навагинского полков (1-й баталион навагинского полка наряжен был в этот день в прикрытие брига “Фемистокл" и тендера “Луч".) и сотнею охотников-черноморцев, выступил из лагеря. Переправившись в брод через Туапсе, развернув боевой порядок и выслав в цепь охотников, Полтинин двинулся вперед, оставив один баталион в резерве. Сквозь лес и колючий кустарник, без шума, поднялись на крутизну охотники; за ними осторожно двигались резервы цепи и баталионы. Движение было произведено так скрытно, что мы свалились неприятелю, как снег за голову. Ошеломленные горцы моментально были сбиты с горы и все их попытки снова овладеть высотою оказались бесплодными и стоили им много жертв. Наша колонна, снабженная при выступлении шанцевым инструментом, немедленно принялась за устройство засек. Убедившись, что гора нами занята, Раевский тотчас выслал к Полтинину еще 1000 черноморских казаков с топорами. Молодецкое дело 3-го июня стоило нам 1-го нижнего чина убитым и 1-го обер-офицера (Навагинского пехотного полка прапорщик Шлинев.) и 3-х нижних чинов раненными. Гора была взята двумя баталионами пехоты, с десятидневным запасом продовольствия, на случай разлива реки, а 4-го июня через Туапсе был устроен мост и разработана дорога на вершину; туда тотчас были втащены горный единорог и 4-ре ручных мортирки. Следующие дни были посвящены исключительно выгрузке выброшенных на берег военных судов и крепостным работам, которые продолжались без всякого перерыва до конца июня, чередуясь изредка с перестрелками, не наносившими нам особенного вреда: с 29-го мая по [192] 31-е июня, у нас всего выбыло из строя, не считая потери 3-го июня, 1-н нижний чин убитым и 10-ть ранеными. Не смотря на бурю 30-то и 31-го мая, отнявшую много времени и рабочих рук, к 1-му июля, дню рождения Государя Императора, “вельяминовское" укрепление было совершенно окончено и вооружено; 1-го июля, после молебствия и церковного парада, с верков его первый раз был произведен 101 салютационный выстрел. 3-го июля в Туапсе прибыл на пароходе “Колхида" генерал-лейтенант Головин 1-й, а вслед, за ними, также на пароходе “Северная Звезда", командовавший войсками на кавказской линии и в Черномории генерал-лейтенант Граббе — преемник покойного Вельяминова. Сделав смотр отряду и осмотрев новое укрепление, корпусный командир остался чрезвычайно доволен молодецким видом войск и отличным устройством укрепления. Через день прибыла эскадра черноморского флота и тотчас началась нагрузка тяжестей на военные и зафрахтованные суда. 9-го июля, не смотря на большой прибой, после молебствия и панихиды по генерале Вельяминове и прочим воинам, отряд был посажен на суда и в 10-ть часов вечера направился к устью р. Шапсухо. При форте вельяминовском, для окончания строений и охранения казенных и частных вещей, спасенных после кораблекрушения, были оставлены, под командою маиора Середина, сводный черноморский казачий пеший полк, три роты черноморского линейного № 4-го баталиона и военно-рабочая № 28-го рота. 10-го июля эскадра приблизилась к пункту второй высадки. Долина р. Шапсухо занимала значительное пространство, закрытое с моря полосою довольно густого леса, а с боков утесистыми лесистыми горами. Позиция была очень выгодна для горцев и отряд ожидал упорного [193] сопротивления; корпусный командир, разделявший общее мнение, для развлечения внимания неприятеля, отправился на пароходе “Колхида" к устью р. Джубса. После непродолжительной канонады с флота, десантные войска направились к берегу, причем с первым рейсом, одним из первых, вышел на материк генерал-лейтенант Граббе. Войска быстро заняли лес и когда прошли его насквозь, то перед их глазами открылся обширный луг, оставленный неприятелем. С правой стороны, если смотреть по течению реки, он ограничивался лесистою горою, спереди же и слева окаймлялся р. Шапсухо, проходимою в брод только при устье. Берег реки тотчас был занят, для прикрытия же нашего правого фланга, вверх по реке были направлены азовские лодки, под начальством флигель-адъютанта принца Гогенлоэ-Вальдебург. Открыв огонь из орудий, принц все время держал неприятеля, группировавшегося на горах, в значительном отдалении. Через два часа после высадки 1-го рейса, весь отряд уже был на берегу. С вторым рейсом высадился корпусный командир и сводный морской баталион, немедленно посланный в цепь. Для окончательного обеспечения лагерного места, генерал Головин приказал овладеть лесистою вершиною, командовавшею нашим левым флангом и занятою небольшою партиею горцев. С этою целью начальник отряда тотчас двинул четыре колонны: первую, маиора Лебединского,— из 1-го баталиона тенгинского полка, вторую, капитана 2-го ранга Путятина,— из 1-го морского полубаталиона, третью, капитан-лейтенанта Метлина,— из остальных высаженных на берег матросов и четвертую, капитана Анадольского,— из двух рот кавказского саперного баталиона. Без выстрела, одновременно, колонны завяли гору; в тоже время полковник Полтинин с тремя [194] баталионами навагинцев, утвердился на горном отроге, возвышавшемся против нашего правого фланга, откуда горцы, имея два орудия, могли обстреливать наш лагерь. Пока все это происходило, лагерное место было окружено засекою. Таким образом, успех высадки превзошел все ожидания; этому, без сомнения, способствовали широкие средства, предоставленные отряду черноморским флотом (В один рейс было высажено 3000 человек.), подготовка десанта могущественным артиллерийским огнем с эскадры, крайне выгодные для нас местные условия и решительность самой высадки. 12-го июня корпусный командир, с генералами Граббе и Раевским, отправился на пароходах “Колхида" и “Громоносец" для осмотра геленджикской и суджукской (новороссийской) бухт, а вслед за ним отплыла и вся эскадра. В лагере же было приступлено к выгрузке провианта, снарядов и рубке леса на занятой нами против левого фланга лагеря высоте. Горцы изредка тревожили наши войска, преимущественно огнем из своих двух орудий, который впрочем не приносил нам особого вреда и не мешал общему ходу работ и занятий, так что, 21-го, место для предположенного укрепления было окончательно расчищено и освящено. Для обеспечения лагеря и укрепления от нечаянного нападения, начальник отряда признал необходимым расчистить на пушечный выстрел густой лес на противуположном берегу реки. Для этого были назначены 1-й баталион тенгинского, три баталиона навагинского полков, пять орудий и две ручных мортирки, под начальством генерального штаба подполковника Филипсона. В 5-ть часов утра, 22-го июня, войска выступили из лагеря и под покровительством огня батареи, выставленной несколько выше [195] по реке, переправились, по пояс в воде, на другую сторону. Местность на этом берегу Шапсухо представляла равнину, простиравшуюся до подошвы гор. Часть ее прилегавшая к реке была покрыта густым вековым лесом, переплетенным диким виноградом, все же остальное — засеянными полями до самых гор, у подошвы которых были раскинуты четыре аула, тонувшие в густых садах. По занятии прибрежного леса, 1-й баталион навагинского полка, под командою маиора Германса, немедленно овладел ближайшим аулом и занял прилегавший к нему уступ высоты; одновременно 3-й навагинский баталион занял другой аул и утвердился на противуположном уступе, 2-й баталион того же полка, с двумя легкими орудиями и горным единорогом, прикрыл передовые части, протянувшись до реки, а тенгинцы, с остальною артиллериею, стали в резерве. Все это произошло так быстро, что горцы нс успели даже опомниться; только лишь тогда, когда застучали 700-т топоров, они начали собираться на вершине горы и завязали сильную перестрелку, все более и более разгоравшуюся, не смотря на удачное действие наших орудий. Видя это маиор Германс двинул вперед свой баталион и штыками сбросил неприятеля вниз. Обнаженная вершина занятая навагинцами примыкала к большой, поросшей кустами и волнообразной поляне, в изгибе которой, укрыто от наших выстрелов, лепился аул, окруженный садами. Туда-то со всех сторон спешили горцы. После нескольких выстрелов из втащенной наверх ручной мортирки, Германс бросился в штыки и овладел и этою позициею неприятеля. Озлобленные горцы сделали отчаянное усилие опрокинуть нас, но отбитые с огромным уроном, оставили нас в покое и ограничились лишь редкою перестрелкою. В 7-мь часов вечера колонна вернулась в лагерь, потеряв за весь день 7-мь убитыми и 10-ть [196] ранеными нижних чинов. Урон неприятеля было значителен; в одной из рукопашных схваток, в наших руках осталось черкесское ружье с английскою надписью.— До 30-го июля, горцы нас не беспокоили, но в этот день, когда колонна полковника Полтинина (1-й и 2-й баталионы тенгинцев и 2-й и 3-й баталионы навагинцев, при 5-ти орудиях и 2-х мортирках) заняла аулы и прилежащие к ним высоты и приступила к рубке леса,— завязалась сильная перестрелка. Горцы, собравшись в значительных силах против высоты, на левом фланге нашей позиции, занятой 3-м баталионом навагинцев, несколько раз, пользуясь пересеченною местностью, скрытно подходили к цепи и бросались в шашки, но всякий раз получали жестокий отпор. В одной из таких рукопашных схваток, когда из внесенных людьми на вершину горы ручных мортирок нельзя было действовать, бомбардиры Евдоким Харитовов и Савелий Власов взяли каждый по зажженной гранате и бросили их в толпу горцев. Удачный разрыв разметал неприятеля, но храбрый Харитонов был ранен двумя пулями в грудь; товарищу же его удалось бросить вслед неприятелю еще три гранаты и тем окончательно его рассеять. Работы наши продолжались беспрепятственно и к вечеру лес был вырублен и перенесен на берег река, против укрепления. В этом деле мы потеряли 4-х нижних чинов ранеными и двух лошадей. На следующий день, через Шапсухо был перекинут временный мост и прикрыт тет-де-поном из засеки, для помещения баталиона, при двух орудиях. К 20-му августа земляной бруствер с бойницами и амбразурами был окончен и укрепление вооружено. 22-го, в день коронования Их Императорских Величеств новое укрепление, по Высочайшему повелению названное [197] “тенгинским", торжественно освящено, при громе орудий с его верков, а к сентябрю в нем были закончены все работы. За все время расположения у устья р. Шапсухо, у нас выбыло из строя убитыми 7-мь нижних чинов, ранеными 1-н обер-офицер (Прикомандированный к тенгинскому полку астраханского карабинерного полка поручик Ликуди.) и 19-ть нижних чинов, контуженными два рядовых. Лошадей убыло 4-ре. 7-го сентября прибыла эскадра черноморского флота, под личным начальством генерал-адъютанта Лазарева, и, нагрузив тяжести и приняв войска, в ночь с 9-го на 10-е сентября, отплыла с Шапсухо. Еще в первых числах апреля, генерал Раевский, по тщательном осмотре черноморского берега к северу от ново-троицкого укрепления, сделал представление о возведении укрепления при цемесской бухте, представлявшей все преимущества перед геленджикскою. По получении весьма благоприятного мнения генерал-адъютанта Лазарева для первой из них, Государь Император повелел устроить на Цемесе укрепление и порт, приступав к необходимым работам немедленно по окончании тенгинского укрепления. Вследствие этого, миновав Геленджик, 12-го сентября, в поддень, эскадра с десантным отрядом вступила в обширную цемесскую бухту и бросила якорь между устьем реки того же имени и развалинами старой турецкой крепости Суджук. Глубина бухты позволила подойти к берегу на самое близкое расстояние: 84-х пушечный флагманский корабль "Силистрия" стал на якорь ближе чем в ста саженях от берега. Место избранное для десанта, представляло небольшое пологое холмистое возвышение, вдающееся мысом в бухту; за ним расстилалась поросшая мелким лесом долина, параллельная западному берегу бухты. [198] Сообразно очертанию берега, эскадра образовала входящий угол, имея в отверстии его избранный для десанта мыс. В два часа пополудни были спущены гребные суда и посаженные на них войска быстро высадились на берег, в составе пяти баталионов пехоты, с дивизионом орудий. Час спустя, в два рейса, были высажены все остальные войска отряда, с артиллериею, и сводный морской баталион. Для занятия оконечности бухты, отряд двинулся к устью р. Цемес и пройдя беспрепятственно около версты вверх по течению, расположился лагерем у обильного источника, близь развалин древней крепости, построенной, по словам жителей, генуэзцами. В курганах, изрытых солдатами для печей, была найдены урны, наполненные пеплом, длинные и прямые мечи, сосуды для воды и масла и остовы лошадей, с уцелевшими частями сбруи и т. п. На следующий день, лагерь был обнесен засекою и начата выгрузка тяжестей с судов. Начальник же отряда, с генерал-адъютантом Лазаревым, произвел рекогносцировку западного берега бухты, под прикрытием трех баталионов пехоты, баталиона матросов, со взводом орудий, и избрал место для укрепления и адмиралтейства. 14-го сентября эскадра ушла в море, а в лагере приступили к рубке леса. 18-го, место для проектированного укрепления было расчищено и освящено. Работы шли беспрепятственно, неприятель почти не показывался и генерал Раевский, получив сведения о намерении некоторых племен покориться, поспешил разослать к ним особое воззвание (приложение X), в котором предлагал им спешить покорностью, выставляя на вид всю несбыточность обещаний иноземных авантюристов. На собранном по этому случаю совете, горцы, перессорившись между собою, не пришли ни к какому результату, но нас все-таки не беспокоили. Новое укрепление, но Высочайшему повелению [199] названное “Новороссийском" заметно вырастало, не смотря на почти ежедневные дожди, к которым присоединился еще и холод. К 18-му октября все работы, предположенные на 1838-й год, были закончены; оставалось достроить блокгауз и казармы. К 3-му ноября и это было исполнено и отряд, согласно приказанию корпусного командира, выступил к Анапе, для принятия кавалерии, конной артиллерии и обоза, присоединявшихся к десантным войскам для экспедиции против натухайцев, в наказание за постоянные набеги их на наши поселения близь Анапы. Присоединив к себе сводный черноморский казачий полк, 2 1/2 сотни линейцев, сотню мирных черкесов, восемь конных орудий и обоз отряда, Раевский 10-го ноября вернулся к Новороссийску, но проливные дожди, морозы, разлитие рек, отвратительное состояние дорог, самое главное — развитие болезненности, не позволили приступить к военным действиям против натухайцев. 18-го ноября отряд прибыл к николаевскому сигнальному редуту, вслед затем был передвинут на Джемитейскую косу, а оттуда переправлен в Черноморию и распущен по квартирам. В гарнизоне укрепления Новороссийска была оставлена 12-я мушкетерская рота навагинского пехотного полка. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 8. 1884 © текст - Юров А. 1884 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). VII. Последствия кубинского восстания 1837-го года. Высочайше указанные меры для наказания мятежных жителей. Приезд генерала Фезе в Кубу для предварительной подготовки экспедиции 1-го периода; возвращение его в Шуру для распоряжений о работах и обеспечения спокойствия в северном и нагорном Дагестане на время действий на юге. Отбытие в Кубу; положение дел в кубинской провинции и самурских вольных обществах, в мае 1838-го года. Сосредоточение отряда у с. Хазры. Переговоры с горцами. Движение Фезе вверх по Самуру. Пятидневный бой в аджиахурском дефиле и его результаты. Отряд генерал-маиора князя Севарсемидзе. Обратное движение Фезе и Севарсемидзе. Меры для обеспечения спокойствия в кубинской провинции. Возвращение отряда в северный Дагестан и прибытие в Аварию. Деятельность генерал-маиора Лачинова. Положение дел в нагорном Дагестане. Второй период действий. Сосредоточение наших войск на хребте Тала-кори. Бой у ур. Бакули-Сивох и его последствия. Передвижение отряда Фезе к Шуре. Предположения корпусного командира об утверждении спокойствия на левом фланге кавказской линии, с содействием аварского отряда. Обстоятельства помешавшие их осуществлению. Действия отряда генерал-маиора Крюкова. Погром с. Миатлы. Лже-Искендер-хан. Вторжение лезгин в шекинскую провинцию. Действия под Нухою отряда полковника Безобразова. Прибытие в кубинскую провинцию генерал-лейтенанта Фезе и движение его к ур. Аджиахур. Принесение покорности верхними кубинскими магалами. Меры принятые Фезе для обеспечения кубинской провинции. Роспуск отряда. Диверсия полковника князя Аргутинского из шекинской провинции.— Действия генерал-маиора барона Засса на кубанской линии; погром абадзехского скопища 18-го апреля у разоренного аула Али-Харцызов; дело с горцами на р. Ходзь, 6-го и 7-го октября. Выполнение остальных предположений описываемого года. Заключение. По всеподданнейшем докладе Государю Императору о результатах расследования кубинского мятежа 1837-го года, произведенного флигель-адъютантом графом Васильчиковым, повелено было: главнейших зачинщиков восстания судить военным судом, не привлекая однако к ответственности менее важных преступников, так как это, при многочисленности их, легко могло принять вид преследования; для наказания же кубинской провинции вообще, собрать из ее населения столько всадников, для [201] расположенного в Варшаве конно-мусульманского полка, сколько будет возможно, без особых репрессалий. Первая из Высочайше указанных мер, в начале 1838-го года уже начала приводиться в исполнение, хотя и медленно, так как многие из главных преступников бежали в нагорные магалы провинции или в вольные самурские общества, под покровительство общепринятого и свято чтимого в горах обычая — гостеприимства. Между тем, вынужденная обстоятельствами медленность наказания виновных, дала повод кубинцам, помнившим быструю и грозную кару за бунт 1826-го года, в сущности менее серьезный,— объяснять это нерешительностью властей, в виду слабости наших сил, и поговаривать о вероятности нового, более грандиозного восстания. Для прекращения вредных толков в массе, повелено было военно-судной комиссии, учрежденной в Баку, возможно ускорить решение участи коноводов мятежа; поэтому, военно-окружный начальник генерал-маиор Реутт направил из с. Хазры подполковника Бучкиева, с несколькими ротами князя Варшавского полка, для заарестования скрывавшихся мятежников (В том числе Яр-Али, Мамед-бека, Ули-бека и Ага-бека.), рассчитывая в то же время, что это движение благотворно повлияет на настроение умов в провинции вообще и в верхних магалах в особенности. Заарестовав в сс. Кара-Кюра, Мескиеджи и Микрах 59-ть человек, частью скомпрометированных в мятеже, частью же родственников беглецов, Бучкиев не успел однако захватить главных зачинщиков. Выполнение второй меры — сбора всадников — было отложено до сосредоточения в кубинской провинции отряда, чтобы иметь возможность тотчас подавить вооруженною рукою малейшие беспорядки в самом их зародыше. [202] 19-го апреля 1838-го года генерал-лейтенант Фезе (Произведен в этом чин за экспедицию 1837-го года Высочайшим приказом от 3-го апреля 1838-го года.) прибыл в Кубу, для ознакомления на месте с положением дел и предварительных распоряжений по подготовке 1-го периода порученных ему действий. По совещании с генералом Реуттом, Фезе пока не нашел ничего особенно тревожного или угрожающего, а потому,— назначив сборным пунктом для отряда с. Хазры (принимавшее особенно деятельное участие в прошлогодних событиях), распорядился о возведении там временного укрепления, о подвозе провианта и боевых припасов и, стянув туда 9-ть рот князя Варшавского полка, с частью донских казаков и артиллериею, под командою подполковника Бучкиева,— сам вернулся в Шуру, принял меры для поддержания спокойствия в нагорном Дагестане, и ознакомил начальствующих лиц в Шуре с теми предприятиями, которые он полагал бы выполнить еще в 1-м периоде, чтобы затем, по возвращении из южного Дагестана, скорее приступить к действиям против горцев. Вытребовав с сунженской линии 3-й баталион куринского полка с полусотнею линейных казаков и присоединив его к пяти ротам (3-я и 5-я гренадерские и 7-я, 8-я и 15-я мушкетерские) апшеронского полка, с командою донских казаков № 22-го полка, при трех горных единорогах резервной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады, находившимся уже на работах у с. Зыряны и на гимринской горе, поручил все эти войска командовавшему 1-го бригадою 19-й пехотной дивизии, генерал-маиору Лачинову. Генералу этому было вменено в обязанность; 1) устроить переправу на Койсу у с. Зыряны и обеспечить ее двойным тет-де-поном, 2) доставить в [203] Зыряны годовую пропорцию провианта для хунзахского гарнизона и действующего отрада и стараться продолжить перевозку до самого Хунзаха, 3) перевезти в Зыряны крепостную артиллерию и снаряды и 4) исправить дорогу от Шуры, через койсубулинский хребет, до Хунзаха. Гарнизон же в Хунзахе предположено сменить свежими частями апшеронского полка. В Койсубу, Аварии и частью в Гумбете (за исключением сс. Ашильта, Гимры и Чиркат) хотя и было покойно, но Шамиль не переставал сеять семян мюридизма и, пользуясь тем, что за его действиями не особенно следили, сильно укреплялся в Ахульго. По окончании военных действий 1-го периода, генерал Фезе имел в виду уничтожить и это укрепленное местопребывание имама, но эта кровавая расправа, как увидим впоследствии, выпала уже не на долю Фезе, а командующего войсками на кавказской линии и в Черномории, генерала Граббе,— в 1839-м году. Узнав, в конце апреля, о брожении умов и сборах в верхних кубинских магалах, генерал Фезе, направив форсированными маршами в Хазры два баталиона (1-й и 2-й) апшеронцев, при 4-х горных орудиях резервной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады, 3-го мая и сам снова выехал в Кубу. По прибытии туда он нашел, что в кубинской провинции, по-видимому, царило полное спокойствие и все неблагоприятные для нас слухи в населении прекратились. Совершенно обратное происходило в тоже время в вольных обществах у верховьев р. Самура. Еще 28-го апреля, во время нахождения Фезе в Шуре, рутульцы, докузпаринцы, алтыпаринцы и ахтинцы неожиданно собрались, в числе 3-4 тысяч человек, у сел. Кара-Кюра, на правом берегу Самура, и двинулись к с. Цухуль, в 5-ти верстах от Хазры (где в то время [204] была уже сосредоточена часть отряда), в надежде захватить врасплох наши войска, поднять население кубинской провинции и освободить арестованных мятежников. В Цухуле горцы взяли в плен 3-х кубинских нукеров с 9-ю лошадьми и захватили до ста баранов, но узнав затем, что в Хазры стягивался весь наш отряд, что туда уже прибыла артиллерия и что там возводится укрепление — отступили и разошлись по домам, отпустив пленных и лошадей. Впрочем, горцы не успокоились окончательно; выставив у сел. Кара-Кюра небольшой караул для наблюдения за нашими действиями, они дали клятву, в случае движения наших войск, собраться вновь для упорной защиты. Не смотря на это решение, старшины всех четырех обществ, для отвлечения от себя наказания за подозрительные сборы, прислали командовавшему в Хазры отрядом подполковнику Бучкиеву письмо, извещая его, что они собирались не для каких-либо преступных целей, а лишь для совещания о подаче прошений о не присылке к ним войск и освобождении заарестованных в их селениях жителей, При таком двуличном поведения старшин не трудно было предугадать, что встретят наши войска при движения в верхние кубинские магалы. Извещенный о происшедшем, генерал Фезе, уже прибывший в Кубу, тотчас распорядился о поспешном сосредоточении всего отряда у Хазры, а 5-го июня и сам приехал туда же. Не решаясь удалиться из окрестностей Кубы пока не окончится сбор всадников, генерал попробовал обойтись без кровопролития. В ответ на письмо старшин к Бучкиеву, он обратился к жителям с воззванием, в котором заявлял, что он прибыл не для наказания их, а для выслушания и удовлетворения просьб и потому советовал успокоиться и миролюбиво встретить войска, угрожая, в противном [205] случае жесточайшим наказанием. Затем Фезе занялся последними распоряжениями по подготовке экспедиций и приказал собрать казикумухскую и кюринскую милицию; первой из них было указано расположиться у сел. Микрах, в верховьях Самура, и, угрожая Рутулу, ожидать прибытия отряда генерал-маиора князя Севарсемидзе, выступившего 18-го мая из сел. Мухах, а последней — присоединиться к отряду у сел. Хазры. В то же время, в селении Хазры, явились к генералу Фезе 5-ть выборных старшин от четырех нагорных обществ, с заявлением о полной их покорности и с просьбою об освобождении содержавшихся под арестом при отряде 59-ти человек, задержанных Бучкиевым. При разговоре с старшинами, на предложение Фезе послать через их земли нарочного к князю Севарсемидзе, они отвечали, что не имеют на то полномочий от обществ; на приказание же выдать заведомо скрывавшегося у них Яр-Али с одиннадцатью сообщниками,— заявили, что об этих людях ничего не знают, но по розыске их — немедленно представят русским властям. Тем не менее, начальник отряда решил освободить арестантов, имея в виду маловажность их вины и то обстоятельство, что крутой отказ в просьбе старшин мог лишить нас выгод, в особенности ценных при движении отряда к верховьям р. Самура. Набор всадников в кубинской провинции, начатый в первых числах мая, все еще продолжался, по причине затруднений в сборе денег на экипировку и вооружение, а также — уклонения шишпаринского и хиналугского магалов. Однако генерал-маиор Реутт, во избежание насильственных мер, не счел нужным принуждать более жителей и сообщил Фезе, что, по его мнению, положение дел в кубинской провинции не может более [206] служить препятствием к движению отряда в верхние магалы. Вследствие этого, генерал Фезе, уведомив о своих намерениях генерал-маиора князя Севарсемидзе, находившегося с отрядом у ур. Агдам-Тахта и тотчас передвинувшегося к сел. Кяляло, близь слияния Динди-чая с Самуром,— выступил, 3-го июня, вверх по р Самуру, с двумя баталионами апшеронского, тремя — князя Варшавского полков, двумя сотнями донского казачьего № 22-го полка и шестью сотнями кубинской, дербентской и казикумухской милиции, при пяти полевых и 6-ти горных орудиях резервной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады;— запасный артиллерийский парк, запасный провиантский магазин и все тяжести были оставлены в хазринском временном укреплении, под прикрытием роты пехоты, с 3-мя орудиями. Подходя к ур. Аджиахур, наш отряд неожиданно наткнулся на огромное скопище горцев. Занятая неприятелем позиция, на неприступность которой он не без основания полагался, состояла из склоняющегося отрога, верхнею своею частью примыкавшего к огромнейшему вертикальному утесу горы Шах-даг, а нижним концом отвесно обрывавшегося в реку и, таким образом, перерезывавшего долину правого берега реки. Над рекой была высечена узкая и опасная тропа для пешеходов и вьюков. По осмотре неприятельского расположения, генерал решил овладеть правым неприятельским флангом и, если удастся, отбросить скопище в реку. С этою целью, приказав усилить огонь с фронта, для развлечения внимания горцев, Фезе двинул на высоты правого неприятельского фланга шесть рот князя Варшавского полка (1-я, 2-я, 3-я, 4-я гренадерские и 5-я и 12-я мушкетерские), три роты апшеронцев (1-я гренадерская, 1-я и 4-я [207] мушкетерские), спешенных казаков и часть милиции, под общим начальством состоявшего при нем подполковника куринского егерского полка Берзуля. Как только наша штурмовая колонна двинулась вверх, гора мгновенно окуталась дымом и ее встретил град пуль и масса скатываемых вниз огромных камней; но ничто не могло остановить нашего медленного, но грозного движения. После нескольких передышек достигнув вершины, роты князя Варшавского и апшеронского полков сомкнулись и, с оглушительным “ура!", бросились на горцев; завязался ожесточенный бой, в пылу которого приклады, даже камни и кулаки были пущены в дело, но, наконец, отчаянное мужество горцев должно было уступить русскому штыку. Новое радостное “ура!", потрясшее воздух, дало знать Фезе, что ключ неприятельской позиции в наших руках, Тогда, с барабанным боем, двинулись вперед и части до сих пор занимавшие горцев перестрелкою с фронта, а вскоре мы утвердились на всех пунктах неприятельской позиции. Обитый отвсюду, неприятель вновь собрался и, получив подкрепления, несколько раз бросался с отчаянною храбростью вперед, желая вырвать из наших рук только что взятую позицию, но, всякий раз встречаемый залпами, был отражаем с большим уроном. Наконец, утомленные боем горцы вечером отступили и начали укрепляться на следующем противуположном гребне. Всю ночь у них шла спешная работа и скопище все более и более усиливалось, так что наш отряд находился все время в ожидании атаки неприятеля. Едва рассвело и первые лучи солнца осветили вершины скал, как горцы, сгруппировавшись впереди своей позиции, двинулись на приступ, направив большую часть сил на наш левый фланг и стараясь охватить его с утесистой вершины кара-кюрской горы. Молча ждали [208] войска наши приближения исступленных мятежников; как только последние подошли на верный ружейный выстрел, раздалась команда,— прогремел дружный залп, и не успел еще рассеяться пороховой дым, затянувший белою пеленой нашу позицию, как роты наши, с ружьями наперевес, бросились навстречу врагу. Неприятель, не ожидавший этой контратаки мгновенно был смят и опрокинут. Наша пехота на плечах бегущих ворвалась в завалы и гнала горцев несколько верст по направлению к с. Кара-Кюра и по долине Самура. Войска вашего левого фланга прошли через кара-кюрские кутаны, захватив много разного имущества и скота; кроме того, в руки победителей достались один значок, масса оружия и несколько лошадей. По-видимому, около полудня, бой казался оконченным; но, подкрепленные стекавшимися отвсюду партиями, мятежники, вновь сосредоточившись перед нашею позициею и искусно направляемые Бек-агою рутульским и Шейх-муллою ахтинским, густыми массами, с отчаянным мужеством удивившим Фезе и бывалых офицеров, бросились на наш левый фланг; но все их ожесточенные натиски, продолжавшиеся с перерывами до позднего вечера, а также и ночная атака, разбилась о стойкость нашего отряда, особенно рот князя Варшавского полка. Огромный урон понесенный горцами как казалось подействовал на них отрезвляющим образом: утром 5-го июня, увидев предпринятую нами разработку дороги для артиллерии, остававшейся до этого времени в бездействии,— они прислали к генерал-лейтенанту Фезе парламентера, с письмом от всех обществ (приложение XI), в котором просили пощады. Можно было полагать, наконец, что измученные наши войска в состоянии будут воспользоваться вполне заслуженным ими отдыхом, но расчеты, хотя бы на малый покой, не [209] оправдались. Вновь прибывшая партия, увеличившая скопище до 7000 человек и упрекавшая уже испытавших силу нашего оружия горцев в трусости, заставила последних изменить своему слову. Вечером снова загорелась перестрелка; в тоже время сильная неприятельская партия начала обходить наш левый фланг от кара-кюрской горы. Когда 6-го числа, утром, эта обходная толпа появилась на вершинах, в тылу нашей позиции, то горцы, как видно только того и ждавшие, перешли в наступление всеми силами, стараясь сильным натиском на наш правый фланг, по долине р. Самура, отвлечь наше внимание в эту сторону, Но горский маневр не ускользнул от глаз начальника отряда и не удивил обстрелянных кавказских солдат, привыкших бить врага при всевозможных боевых положениях. Своевременно высланная из резерва рота принудила показавшихся в тылу у нас горцев отступить и скрыться в горы, все же покушения неприятеля с фронта окончились полною неудачею. В ночь с 6-го на 7-е июня, горцы сделали одна за другою последние две отчаянные атаки: одну на наш левый фланг, а другую — с целью прорвать центр нашего расположения,— но были оба раза отбиты с большим уроном. На другой день, утром, когда неприятель увидел, что дорога через аджиахурское дефиле готова и ничто более не препятствует нам ввести в дело артиллерию и перейти самим в энергическое наступление, то прислал к Фезе депутатов, с изъявлением покорности от всех четырех верхних обществ: рутульского, ахтинского, докузпаринского и алтыпаринского. Депутация эта, тотчас же, в виду обоих сражавшихся сторон, присягнула на алкоране в том, что их общества исполнят все требования правительства, не будут скрывать у себя разбойников и [210] возмутителей и исправно внесут подати; рутульцы же, сверх того, обязались внести и числившиеся за ними недоимки. Вместе с тем, депутаты просили начальника отряда разрешить им прислать людей для уборки тел, массою лежавших перед фронтом нашей позиции, особенно же перед левым флангом. По принесении присяги, огонь с нашей стороны прекратился и скопище разошлось, прислав с разрешения генерала за телами убитых, в числе которых оказались лица из лучших горских фамилий. Урон неприятеля простирался до 800 человек; пленных почти не было. Наша потеря в этом непрерывном бою в продолжение пяти дней, была следующая: убитыми 4-ре обер-офицера (Апшеронского полка прапорщик Рубец и прикомандированный к тому же полку уланского Наследника Цесаревича полка поручик Даме, кубинской милиции поручик Джеват-бек и грузинской — прапорщик князь Чавчавадзе — оба волонтеры.) и 63 нижних чина, ранеными три обер-офицера (Апшеронского полка подпоручики Дубравский и Бодридзев и генерального штаба капитан Ден.) и 100 нижних чинов и контуженными 29. Лошадей убыло 8. Поведение войск было геройское, но нельзя сказать того же о кюринской милиции; она не только не принесла никакой пользы, но даже вредила нам, не смотря на личный пример храбрости Гарун-бека, тщетно выбивавшегося из сил, чтобы привести в порядок и ободрить эту нестройную толпу. 9-го июня отряд вернулся в с. Хазры, уничтожил временное укрепление, а 14-го выступил в укр. Кусары и расположился там лагерем, приступив вслед затем к разработке дороги до Кубы. По получении известия об исходе аджиахурского боя и усмирении верхних кубинских магалов, князь Севарсемидзе [211] также выступил 14-го из с. Кяляло и возвратился в Закаталы. Таким образом, первый период действий отряда генерала Фезе можно было считать законченным и при том вполне успешно. Озаботившись надежным укреплением и вооружением верков Кубы на всякий случай и сформировав небольшой летучий отряд из частей расположенных в Баку и Кубе линейных №№ 8-го и 9-го баталионов, команды донских казаков № 22-го полка, при двух орудиях, генерал, 3-го июля, двинул отряд эшелонами по направлению к Дербенту. 1-го числя, когда все эшелоны сосредоточились у сел. Великент, к начальнику отряда прибыла депутация от обществ Табасарани и Кара-Кайтаха, с изъявлением полной покорности. Вслед затем, при дальнейшем нашем следовании, явился штабс-капитан Ибрагим-бек карчагский, с некоторыми другими представителями почетных табасаранских фамилий и сотнею всадников, прося разрешения участвовать в предстоявших отряду действиях, на что Фезе изъявил согласие. Таким образом, славный аджиахурский бой не замедлил принести благоприятный для нас результат. 16-го июля, отряд прибыл в Темир-Хан-Шуру и, после необходимых приготовлений к горному походу, 19-го выступил по новой дороге, через койсубулинский хребет, к сел. Зыряны. С войсками следовали орудия и продовольственные и артиллерийские запасы на 700-х арбах, взятых из Мехтули и шамхальства, предназначенные для хунзахской цитадели. 24-го июля, генерал Фезе вступил в пределы Аварии и расположил отряд у западной ее границы, на изобиловавшем подножным кормом и лесом (столь необходимым для снабжения Хунзаха дровами) хребте Тала-кори, близь. с. Ингурдах, с целью наблюдения за горцами и [212] прекращения связей их с Шамилем, находившимся с преданными мюридами в замке Ахульго. Для ближайшего присмотра за всеми действиями имама, на гору Бетль была выставлена сотня отборных шамхальских всадников, две сотни же мехтулинской милиции были расположены кордоном по северо-западной границе Аварии, от с. Цатаных до с. Орота. Осмотрев работы, произведенные в его отсутствие отрядом генерал-маиора Лачинова, генерал Фезе остался очень доволен их успехом: дорога от Шуры до Зырян была хорошо разработана, слишком крутые подъемы сняты, а узкие места расширены; на ур. Бурундук-Кале, этом гнезде хищников, оканчивался деревянный блокгауз на каменном фундаменте; новое двойное мостовое зырянское укрепление было построено прочно и приведено и оборонительное положение, сообщение между обоими берегами Койсу установлено посредством надежного парома,, устройство же моста было отложено вследствие различных затруднений по добыванию и доставке нужных для этого материалов; хунзахская цитадель била расширена прибавкою одного бастиона и одного полубастиона и, наконец, дорога от Хунзаха до с. Голотль тоже исправлена. Но насколько могло радовать успешное выполнение большей части работ 2-го периода, дававшее более простора чисто военным действиям, настолько мало утешительно было тогдашнее положение дел в северном и нагорном Дагестане. Неожиданное появление наших войск произвело сильное волнение в непокорных нам обществах, прилежащих к Аварии. Одни аварцы и койсубулинцы, за исключением сс. Ашильта и Игали, остались нам верными. Общество Калалал разделилось на две партии: одна послала депутатов к Фезе, а другая обратилась к [212] чамалалцам и тиндалцам, прося содействия против русских. На этот призыв, в с. Карата (главный пункт калалалского общества), прибыло значительное скопище, под предводительством тиндалца Аличо-Махма и выгнало из селения преданную нам партию. Аличо-Махма расположился перед фронтом, а сборище из Хадатля в Ахваха против левого фланга нашей позиции, на хребте Инчаро. Через несколько же времени в Карату прибыл сам Шамиль, с несколькими сотнями отборных мюридов, и принял главное начальство над всеми горскими силами. Видя такое усиление неприятеля, генерал Фезе поспешил и с своей стороны стянуть на хребте Тала-кори все, что только мог, за исключением нескольких рот, оставленных между Зырянами и Хунзахом для прикрытия следовавших в Аварию транспортов. К отряду присоединился также и генерал-маиор Ахмет-хан мехтулинский, с двенадцатью сотнями своей милиции. Тем временем, горцы, численность которых доходила до 5000, усиленно работали над укреплением своей и без того от природы неприступной позиции, устраивая завалы в несколько рядов. Прибывшие же с Шамилем мюриды употребляли всевозможные усилия, чтобы возбудить вражду к нам не только в непокорных обществах, но даже в аварцах, уверяя их, что цель сборища – освободить Аварию от русского владычества. Само собою разумеется, что все эти происки. не могли остаться без влияния на аварцев, смотревших уже с затаенным неудовольствием на наши работы по усилению и расширению хунзахской цитадели. Генерал Фезе пробовал убедить горцев разойтись, объясняя им, что наши войска собраны вовсе не для военных действий, а лишь. с целью снабжения Хунзаха [214] провиантом и дровами. 2-го августа, в лагерь явились двое тиндалских старшин, с уверениями в готовности подчиниться нам; но когда генерал потребовал того же и от других обществ, то горцы, на другой день, решили прекратить окончательно всякие переговоры до оставления нами Хунзаха. Не смотря на все желание наказать скопище за это дерзкое требование, Фезе решил не штурмовать неприятельской позиции, а, вооружившись терпением, выждать пока горцы сами не поспешат атакою или же не разойдутся вследствие недостатка продовольствия. Расчеты генерала не замедлили оправдаться: до 4-го августа неприятель оставался в совершенном покое, усиливаясь приливом новых партий; в этот же день Шамиль, ободренный нашим умышленным бездействием, оставил свою крепкую позицию и двинул большую часть скопища, около 6000 человек, от с. Карата к ур. Бакули-Сивох, на гору Арджу, с намерением обрушиться на наш правый фланг. В тоже время, хидатлинцы и ахвахцы, оставшись на хребте Инчаро, угрожали нашему левому крылу. Генерал Фезе только того и ждал; оставив генерал-маиора Лачинова, с двумя баталионами пехоты и аварскою милициею на хребте Тала-кори, против хидатлинцев и ахвахцев, он быстро двинул все остальные войска двумя колоннами на встречу Шамилю. Первая колонна, состоявшая из 6-ти рот пехоты, под командою куринского егерского полка подполковника Берзуля, была направлена по самому гребню высот Арджу, а левая — главная — из 10-ти рот пехоты, 160 всадников, при 2-х полевых и 4-х горных орудиях, под личным начальством Фезе следовала по косогору. Горцы изумленные нашим движением, поспешно отступили в свои завалы, устроенные на плато Бакули-Сивох. По соединении обеих колонн, начальник отряда [215] назначил для охвата левого неприятельского фланга 2-й баталион князя Варшавского полка, под командою маиора Тулинского, а для атаки с фронта — 3-й баталион куринцев и роту князя Варшавского полка, под начальством подполковника Берзуля. Когда 2-й баталион князя Варшавского полка, быстро переменив фронт налево, взял горские завалы во фланг, тогда двинулся вперед и подполковник Берзуль. Через несколько минут Фезе махнул белой фуражкой; обе колонны, с громовым “ура!", бросились на штурм и на штыках вынесли горцев из завалов. Обезумевший неприятель, не смотря на крики и гнев имама и даже нагайки его мюридов, бежал не останавливаясь до новой позиции в ущелье, у подошвы горн Чодота, укрепленной стеною с башнею и завалами. Авангард наш остановился перед этою позициею, а главные силы бивакировали близь урочища Бакули-Сивох. 7-го августа, утром, со стороны с. Энхели, в тылу нашей позиции, показалась сильная партия, около тысячи человек. Высланный против нее подполковник Берзуль, с 2-мя баталионами, кавалериею и двумя горными орудиями, быстро атаковал горцев, смял их и сравнял с. Энхели и окрестные хутора с землею. Между тем Шамиль, с мюридами и главным скопищем, поспешил на помощь партии, отступавшей в полном беспорядке от с. Энхели, в надежде раздавить колонну Берзуля. Но Фезе, зорко следивший за всеми действиями неприятеля, поспешил отозвать войска от с. Энхели, слишком удаленного от нашей главной позиции и подкрепил подполковника Берзуля еще двумя баталионами, при двух горных орудиях. Отступление это, не смотря на натиски горцев, воодушевленных личным присутствием имама, было произведено прекрасно. Отразивши все горские атаки, подполковник Берзуль благополучно присоединился к отряду у ур. Бакули-Сивох. [216] По собранным сведениям, в делах 6-го и 7-го августа горцы потеряли до 500 человек убитыми и ранеными, в том числе почетнейших кялалалских старшин Эльдара, Сохиха, Кази-Ява, Турач-хаджи-Ява, богулалского старшину Омар-Бахонах-Махма-оглы и 12-ть главных мюридов Шамиля; большая часть тел осталась на поле битвы, усеянном брошенным оружием и разного рода имуществом. Пленных взято вовсе не было, что объясняется ожесточением обеих сражавшихся сторон. Наш урон состоял из 16-ти убитых нижних чинов и одного обер-офицера и 72-х нижних чинов раненых. Во время этого двухдневного боя Лачинов спокойно стоял на месте, так как хидатлинцы и ахвахцы не решились его атаковать, а лишь ограничились посылкою мелких партий на поддержку главного скопища. Поражение нанесенное горцам заставило их 8-го августа обратиться к Ахмет-хану мехтулинскому, с просьбою принять на себя посредничество при переговорах о покорности; но генерал Фезе приказал отвечать им, что пока сборища но разойдутся и Шамиль с своими мюридами не удалится, он не вступит с ними ни в какие переговоры. Категорическое требование генерала было в точности выполнено: 9-го числа горцы начали расходиться, а 10-го и сам Шамиль, не смотря на все его нежелание, принужден был оставить с. Карата и удалиться в Чиркат. После этого, к начальнику отряда явились старшины всех сражавшихся против нас 6-го и 7-го чисел обществ, имея во главе тиндалского старшину Аличо-Махма, и приняли присягу в покорности. Генерал объявил им, что поручает управлять ими генерал-маиору Ахмет-хану, чем они, по-видимому, остались довольны. В числе обществ принесших покорность, некоторые, как [217] например Тинди, Чамалал, Хидатль, Ахвах и Богулал, никогда и не помышляли о подчинении нам. 11-го августа отряд выступил с урочища Бакули-Сивох, и 12-го прибыл в Хунзах. На гору Арак-тау был послан подполковник Берзуль, с его 3-м баталионом куринцев, всею кавалериею и двумя горными орудиями, для наблюдения за Шамилем и прикрытия движения наших транспортов; аварская и мехтулинская милиция заняли с. Цатаных; главные же силы, под начальством генерал-маиора Лачинова, вскоре перешли к с. Гоцатль для снабжения хунзахской цитадели дровами. Таким образом, благодаря успехам нашего оружия, спокойствие в северном и нагорном Дагестане было обеспечено и генерал Фезе мог без затруднений приступить к окончанию возложенных на него предприятий второго периода действий в Дагестане, прерванных описанными событиями. К сентябрю месяцу все намеченное было выполнено, а потому генерал Фезе, не желая истощать заготовленных в Аварии запасов, возвратился с отрядом в Шуру, с целью дать войскам отдых, вполне заслуженный после четырехмесячных усиленных трудов, а также для приведения в возможную исправность обмундирования и, вообще снаряжения. Но не долго пришлось отдыхать войскам. Дальнейшее сосредоточение в нагорном Дагестане таких значительных сил, уже выполнивших так доблестно свою задачу, признавалось излишним, как по времени года, так и по относительному спокойствию в крае. Корпусный командир решил двинуть их на левый фланг кавказской линии и предписал сосредоточить к 4-му ноября у кр. Внезапной весь отряд, действовавший в Аварии, за исключением сотен донского казачьего № 22-го полка, отосланных в Кубу и излишней дагестанской милиции, а из войск под начальством [218] командовавшего 20-го пехотною дивизиею генерал-маиора Крюкова, занимавшихся до того времени водворением поселений на военно-грузинской дороге и вновь устроенной терской кордонной линии и постройкою там укреплений, выделить три баталиона кабардинского, один — куринского полков, 3 1/2 сотни линейцев и сотню кумыков и чеченцев при 11-ти орудиях и также направить к кр. Внезапной к тому же времени. Целью действий соединенных отрядов, под общим начальством генерал-лейтенанта Фезе, было поставлено: а) покорение южной Ичкерии, б) упрочение нашей власти в Салатау и Гумбете и наказание селения последнего общества Чиркат за преданность его Шамилю, и в) разорение сел. Миатлы за укрывательство мюридов и хищников. Независимо этого, предполагалось также, если только время позволит — овладение укрепленным замком Шамиля — Ахульго, который, по центральности положения своего (Находясь в 22-х верстах от Зырян, в 40-ка от Хунзаха и 30-ти от миатлинской переправы.), настолько угрожал сообщениям Шуры с Хунзахом и Внезапною, что, для прикрытия наших транспортов, проходивших по этим путям, приходилось назначать сильные колонны из всех трех родов оружия. Впрочем, это необходимое и одинаково желанное как для корпусного командира, так и для Фезе предприятие, предоставлялось вполне на усмотрение последнего и должно было быть осуществлено лишь тогда, если окажется по местным обстоятельствам удобоисполнимым и заслуживающим тех усилий и жертв, которые потребовались бы от войск. Этим кровавым эпизодом должны были заключиться наши действия 1838-го года в Дагестане; но, если бы генерал Фезе, почему бы то ни было, но выполнил последней части программы, то ему предписывалось наказать надаргунских чеченцев, снова сильно [219] беспокоивших покорные нам племена и даже угрожавших военно-грузинской дороге. Но всем этим предположениям не суждено было осуществиться, так как тревожные известия из кубинской и шекинской провинций отвлекли отряд Фезе ранее, чем план предположенной экспедиции получил окончательную обработку. Вследствие этого, все намеченные выше предприятия, по необходимости, пришлось оставить, ограничившись наказанием изменивших нам ичкеринских и салатавских деревень, что и было возложено на отряд (1-й, 2-й и 4-й баталионы кабардинского, 4-й баталион и 5-я карабинерная рота куринского полков, 2 роты кавказского линейного № 10-го баталиона, команда кавказского саперного баталиона, 7-мь сотен горского, моздокского, гребенского и семейного кизлярского казачьих полков, 1 1/2 сотни кумыков и чеченцев, при 4-х орудиях батарейной № 3-го батареи, 4-и орудиях легкой 8-го батареи 20-й артиллерийской бригады и 2-х орудиях конно-артиллерийской казачьей № 12-го батареи.) генерал-маиора Крюкова, в числе 4243 штыков и шашек, сосредоточившийся уже у кр. Внезапной. Двинувшись 10-го сентября к ур. Соук-Булах и расположившись на горе Туз-тау, Крюков занялся разработкою перевала Кырк. Затем, убедившись в благоприятном настроении умов в Салатау и Гумбете и видя полное бездействие Шамиля, 7-го октября, в виду сального холода на горах, выступил через кр. Внезапную для наказания изменивших нам ичкеринских деревень — Зандак и Хасанбекент. При движении отряда близь с. Хубар, по лесистой местности изрытой глубокими оврагами, партия горцев, пропустив без выстрела авангард, сделала натиск на наши боковые цепи и арриергард, но была отражена с большим уроном. Мы потеряли при этом 3-х нижних чинов убитыми и ранеными. В этот же день, к вечеру, отряд прибыл к деревне Андреевой и принужден был простоять здесь до 17-го октября, так [220] как проливной дождь сильно испортил дороги. Между тем, в это время к генералу Крюкову явились депутаты от ичкеринских деревень, обреченных на разгром, заявившие, что готовы принять покорность, платить ежегодную подать, по рублю с сакли, и выдать новых аманатов из почетнейших фамилий. Таким образом, движение в Ичкерию становилось не нужным и начальнику отряда оставалось лишь наказать с. Миатлы. 17-го октября, отряд выступил, оставив все тяжести у Андреевой, под прикрытием роты куринских егерей и двух рот кавказского линейного № 10-го баталиона, под командою подполковника Пантелеева. В авангарде шел полковник Пулло с баталионом своих куринцев, а в версте за ним следовали главные силы под начальством полковника Пирятинского (Командир кабардинского егерского полка.). Генерал Крюков все время ехал в голове авангарда, вслед за двумя проводниками-горцами. Движение было произведено совершенно скрытно; не смотря на убийственную дорогу, крайне замедлявшую следование артиллерии, отряд еще до рассвета подошел к селению, и, по заранее отданному на марше приказанию, тихо окружил его. Полковнику Пулло, с баталионом куринцев, 3-мя сотнями казаков, при 3-х горных орудиях, было приказано охватить аул справа, полковнику Лабынцеву, с баталионом кабардинцев и сотнею казаков — слева, а полковник Пирятинский, с баталионом кабардинцев же, при 6-ти орудиях, был направлен с фронта. Когда колонны Пулло и Лабынцева заняли свои места, то залп из всех орудий послужил сигналом к штурму. Большинство жителей еще спало, когда наши колонны, одновременно с трех сторон, ворвались в аул. Миатлинцы испуганные орудийной пальбой и нашим внезапным [221] появлением, как обезумевшие, метались в охватившем их железном кольце; немногим удалось спастись, — остальные все или погибли на штыках, или были взяты в плен. Когда все имущество было выбрано из сакль, начальник отряда приказал зажечь селение, за исключением мечети, шести домов преданных нам жителей и замечательных фруктовых садов, занимавших более 70-ти десятин. Войска, закончив свою разрушительную работу, отошли к миатлинской переправе и стали биваком. Вскоре к генералу не замедлили явиться с повинною головою некоторые спасшиеся от истребления и плена миатлинцы. Обязав их подпискою и присягою в покорности, Крюков, по просьбе их, разрешил им поселиться на старых их пепелищах. Миатлинцы потеряли при штурме аула 90 человек убитыми, 20-ть тяжело ранеными и пленными 32 человека обоего пола и 22 детей. В числе убитых оказалось шесть мюридов, присланных Шамилем для надзора и руководства жителями. Наш урон сравнительно был невелик: 1-н обер-офицер (Ранен моздокского казачьего полка есаул Бычков.) и 17-ть нижних чипов убитых, раневых и контуженных. Лошадей убыло 9-ть. Мы захватили массу разного имущества и около 600 голов рогатого скота. 19-го октября отряд вернулся к деревне Андреевой, 20-го прибыл в кр. Внезапную, а 26-то — был распущен по квартирам. ______________ Пока генерал-маиор Крюков выполнял возложенные на него корпусным командиром поручения, а генерал-лейтенант Фезе форсированными маршами спешил [222] к Кубе,— события на юге Дагестана шли не менее быстро одно за другим. В августе месяце, в рутульском и ахтинском обществах появился самозванец, называвший себя Искендер-ханом, сыном шекинского хана Гуссейна, умершего в Персии. Согласившись с Ага-беком рутульским, бывшим предводителем лезгин в аджиахурском бою, оба они начали волновать население и склонять его к вторжению в шекинскую провинцию. По собранным достоверным сведениям, мнимый Искендер-хан оказался татарином Машади-Мамедом, находившимся в бегах в Персии, вместе с Гуссейн-ханом. В 1837-м году Машади-Мамед возвратился в шекинскую провинцию, собрал шайку, начал заниматься разбоями, но был вскоре пойман и предан в Нухе военному суду. 8-го августа он бежал с гауптвахты, вместе с двумя солдатами, бывшими на часах во время его побега, и успел пробраться в верхние кубинские магалы. По получении первого известия о замышляемом горцами движении в шекинскую провинцию, корпусный командир тотчас сделал распоряжение о сосредоточении к Нухе всех частей войск, расположенных в ближайших к городу пунктах: из ур. Царские Колодцы были направлены — баталион тифлисских егерей, под начальством полкового командира полковника князя Аргутинского-Долгорукого, два конных дивизиона нижегородских драгун под личным начальством командира полка полковника Безобразова (За смертью князя Севарсемидзе временно исправлявший должность начальника джаро-белоканского округа.), с 6-ю орудиями, и — из Закатал — две роты грузинских линейных №№ 12-го и 13-го баталионов. Элисуйскому султану было послано приказание поспешнее собрать [223] возможно большее число всадников.— Но прежде чем вое эти войска успели выступить, лезгины, под предводительством Ага-бека и мнимого Искендер-хана, уже спустились о гор через хачмазское ущелье и 28-го августа вторгнулись в шекинскую провинцию, направляясь на Нуху. Чтобы привлечь на свою сторону народ, хитрый самозванец разослал повсюду прокламации, в которых заявлял, что считая шекинцев своими единоверцами, не имеет против них никаких дурных намерений, а, напротив, идет освободить их из-под власти русских. Воззвание — имело желанный успех и многие шекинцы, в особенности жители хачмазского магала, присоединились к лже-хану. Когда же, вслед за тем, скопище подступило к Нухе, то городское население не только не оказало ,ему никакого сопротивления, но многие жители открыто перешли к неприятелю. В виду явной измены большей части горожан, шекинский комендант подполковник Минченков, имевший в своем распоряжении лишь одну некомплектную роту грузинского линейного № 6-го баталиона, счел за лучшее, притянув к себе еще роту князя Варшавского полка из с. Киш, отступить в полуразрушенную крепость, где укрылась часть армянского населения, и ожидать там прибытия подкреплений, которые уже были не далеко. Вечером 31-го августа в Нуху прибыл командир нижегородского драгунского полка полковник Безобразов, с двумя конными дивизионами драгун и взводом орудий, по пути присоединивший к себе сотню элисуйской и 75 всадников джарской милиции. Поздно ночью подошли две линейные роты, а вслед им спешил форсированными маршами князь Аргутинский, с своими тифлисцами и дивизионом орудий. По прибытии, Безобразов узнал, что скопище, в числе 5000 конных и пеших лезгин, приближается к [224] Нухе со стороны кишлякского предместья и намеревается на следующий день овладеть городом. Население было в сильном смятении в ожидании лезгин с часа на час. Обширность городских предместий, пересеченных оврагами и большими садами, делала невозможною защиту города с малочисленным отрядом, состоявшим преимущественно из кавалерии; поэтому, полковник Безобразов решил сам двинуться навстречу неприятелю. 1-го сентября, в 5-ть часов утра, отряд выступил по направлению к кишлякскому предместью, находившемуся в 4-х верстах от города. Так как, по сведениям доставленным подполковником Минченковым, мятежники должны были наступать по двум дорогам,— одна ведущая к Кишляку, а другая — к с. Зикзит, через городские сады, с левой стороны крепости, по подножию гор,— то Безобразов приказал нижегородского драгунского полка капитану князю Чавчавадзе 2-му, с милициею, осветить эти дороги, в случае открытия горцев завязать с ними перестрелку и удерживать их до прибытия остального отряда; если же превосходство неприятеля будет подавляюще — отступать к узлу обеих дорог. Линейные роты, при одном орудии, двигались по кишлякской дороге, а драгуны, тоже при одном орудии, правее, по каменистой долине Куру-чай (сухая речка), с целью, при натиске неприятеля на пехоту, взять его во фланг. Милиция, следуя по дороге к Зикзиту, вскоре открыла неприятеля а завязала с ним перестрелку. Желая поддержать капитана князя Чавчавадзе 2-го, Безобразов двинулся с ротою пехоты, но едва успел выйти на зикзитскую дорогу, как горцы, опрокинув милицию, с гиком атаковали обе наши роты и драгун, стараясь овладеть орудием, молодецки действовавшим картечью по кишлякской дороге, вод руководством бомбардира 2-й батарейной батареи 19-й артиллерийской [225] бригады — Протодьяконова. Ружейный огонь, картечь и лихая атака драгун опрокинули повсюду неприятеля, но к этому времени стало уже очевидным, что наш малочисленный отряд не в состоянии преградить врагу доступ к городу: заняв прилежащие к Нухе высоты, лезгины, не смотря на наш артиллерийский огонь, начали толпами пробираться в город и заняли северную его окраину, ближайшую к крепости. Поэтому Безобразов, собрав отряд, расположился в куру-чайской долине, в 3-х верстах от крепости. Утвердившись в ближайших к крепости городских строениях, лезгины завязали перестрелку с гарнизоном, не нанеся впрочем ему особенного вреда, отвели воду, проведенную в крепость и затем начали собирать лестницы намереваясь, по-видимому, начать штурм. Но, как и следовало ожидать, скопище не решилось осуществить этого намерения, имея в тылу отряд Безобразова, а в 4 часа пополудни, внезапно обрушилось на нашу позицию, направив сильные конные партии в обход ее флангов. Отразив все натиски, начальник отряда, в виду огромного превосходства неприятельских сил, отступил на более выгодную позицию, близ дороги, по которой должен был подойти из Царских Колодцев князь Аргутинский. Переход этот был совершен в боевом порядке: драгуны отступали уступами, в шахматном порядке, через эскадрон, за ними следовала пехота с артиллериею, имея по флангам милицию. Едва неприятель заметил наше движение, как тотчас же снова стремительно перешел в наступление, Тогда наша пехота остановилась, приняла толпы беглым огнем, а единороги дали залп картечью. Целые ряды повалились, но лезгины храбро шли вперед. Видя это, Безобразов приказал одному эскадрону драгун ударить во фланг неприятелю, а трем остальным [226] спешиться и поддержать пехоту. В то время, как с одной стороны, быстро двигались стройные ряды нижегородцев, с ружьями “на руку," и под звуки музыки, с другой — 4-й эскадрон лихо врубился в горские массы с фланга. Мгновенное превращение на глазах лезгин кавалерии в пехоту ошеломило их, а молодецкий удар в штыки с фронта и атака во фланг с налета опрокинули скопище. В беспорядке бежали горцы по разным направлениям, оставив на месте боя массу трупов, и более уже не осмелились нас тревожить. Наша потеря заключалась в 9-ти убитых, 34-х раненых нижних чинах и 1-м сильно контуженном обер-офицере (Грузинского линейного № 12-го баталиона капитан Петренко.). Лошадей убыло 23. На другой день, в 6-ть часов утра, подошел князь Аргутинский с баталионом тифлисцев, при 4-х орудиях, и элисуйский султан с двумя сотнями своих милиционеров. Полковник Безобразов хотел тотчас же перейти к энергическим действиям против скопища, но уступил просьбам почетных нухинских беков, опасавшихся за целость своих домов и прекрасных шелковичных и фруктовых садов, составлявших их главное достояние. Они уверяли, что лезгины, сильно потрясенные делом 1-го сентября, сами очистят город,— что, в действительности, и случилось. До позднего вечера шла перестрелка, а в ночь с 2-го на 3-е сентября скопище быстро удалилось в горы, так что наши войска, тотчас поднятые по тревоге и двинутые в город, успели захватить лишь 73 хищника (В том числе был взят мулла, писавший прокламации к населению от мнимого Искендер-хана.), остававшихся с целью грабежа. Для преследования неприятеля была послана часть регулярной кавалерии и элисуйская милиция. Даниэль-султану удалось настигнуть лезгин в хачмазском ущелье и нанести им совершенное поражение. [227] В перестрелке 2-го и 3-го сентября мы потеряли 5-ть нижних чинов и 7-мь лошадей, но отбили один значок и захватили еще 34-ре пленных. Хотя с удалением неприятеля порядок в шекинской провинции снова был восстановлен, но для большего успокоения населения, а главным образом для предупреждения нападения лезгин на Закаталы, о чем ходили упорные слухи, корпусный командир разрешил оставить на некоторое время у Нухи собранный там отряд, поручив его, за отъездом полковника Безобразова в Закаталы, полковнику князю Аргутинскому. Впоследствии к отряду была еще присоединена кюринская, казикумухская и шекинская милиция, последняя под начальством гвардии штабс-капитана Куткашинского, уроженца этой провинции. Между тем, генерал-лейтенант Фезе, выступив из Шуры 2-го сентября, 12-го прибыл в Кубу. Здесь он узнал, что в набеге на шекинскую провинцию участвовали не все общества верхних кубинских магалов, а лишь рутульское и ахтинское. Общества эти, узнав о приближении наших войск из северного Дагестана, начали собираться в аджиахурском ущелье, где в июне потерпели полное поражение. Туда же прибыл Ага-бек рутульский вместе с Машади-Мамедом и принял начальство над скопищем. Горцы немедленно приступили к укреплению позиции, выслав партию из 200-т человек в Хазры для наблюдения за нашими действиями. Сделав все необходимые приготовления, генерал Фезе, с отрядом (1-й, 2-й баталионы апшеронцев, шефская рота, 2-й, 3-й и 4-й баталионы князя Варшавского и 3-й баталион куринского полков, команда в 100 человек от грузинского линейного № 9-го баталиона, 2 1/2 сотни казаков и три сотни милиции, при 4-х орудиях легкой № 4-го, 8-ми — резервной № 2-го батарей 19-й артиллерийской бригады и одном гарнизонном орудии, всего 4288-м штыков и шашек.), [228] выступил 18-го сентября из окрестностей Кубы и 20-го прибыл в с. Хазры. В селении Хазры, к начальнику отряда явились четыре депутата от обществ верхних кубинских магалов, с просьбою о пощаде, но генерал Фезе приказал объявить им, что не желает вступать с мятежниками ни в какие переговоры; если же общества действительно раскаиваются в своих заблуждениях и ищут полного прощения, то должны прислать в Хазры, к 24-му числу, Ага-бека с 30-го главнейшими старшинами рутульского и ахтинского обществ. Однако, в назначенное время требование это не было выполнено; прибыл только посланный с письмом от названных обществ с просьбою указать: куда именно должны явиться требуемые старшины. Тогда Фезе, вместо всякого ответа, немедленно двинул отряд вперед и 20-го числа был уже близь ур. Аджиахур. Когда войска подходили к дефиле, Ага-бек, с 30-ю старшинами, явился к генералу с повинною головою, изъявляя полное раскаяние и умоляя о помиловании. Имея верные сведения, что лезгины, сознавая всю важность своей вины, готовились к отчаянному сопротивлению, зная неприступность аджиахурской позиции и предвидя все трудности, предстоявшие нашим войскам в осеннюю распутицу, при дальнейшем наступлении по долине сильно разлившегося Самура,— генерал Фезе решил объявить Ага-беку и всем старшинам прощение от Имени Государя Императора, с тем, однакож, чтоб горцы внесли причитающиеся на них недоимки и заплатили за убытки, причиненные ими при вторжении в шекинскую провинцию. Депутация присягнула на коране исполнить все наши требования и отряд 28-го сентября возвратился обратно в сел. Хазры. Вскоре туда прибыли 4-ре главных духовных лица от рутульского и ахтинского обществ, для отправления в Тифлис к корпусному [229] командиру. Во время движения отряда к Аджиахуру мы потеряли всего пять лошадей, утонувших при переправе через рукав реки Самура. Таким образом, без пролития капли крови, нам удалось достигнуть покорности нагорных магалов; покорность эту можно было считать тем более обеспеченною и не краткосрочною, что горцы не успели вовсе снять озимого хлеба и крайне нуждались в разрешении наших властей для спуска стад на зиму в низменные места кубинской, шекинской провинций и дербентского участка. Имея в виду окончательно упрочить спокойствие в населении взбунтовавшихся провинций, генерал Фезе оставался у с. Хазры до 10-го октября, а затем направился к Кубе, оставив у сел. Хазры 4-й баталион князя Варшавского полка, 20-ть казаков донского № 22-го полка, при 4-х орудиях легкой № 4-го батареи 19-й артиллерийской бригады, под командою маиора Фукса, с целью наблюдения за вольными обществами, особенно же за юхарибашинским магалом, отличавшимся враждебным настроением против нас. Считая Хазры опорным пунктом для будущих наших действий в бассейне р. Сакура, генерал приказал возобновить там временное укрепление, построенное еще весною, учредил лазарет, парк и провиантский магазин. Для поддержания хазринского отряда, в с. Зейфур был расположен 3-й баталион князя Варшавского полка, подчиненный также маиору Фуксу. Милиция, бывшая при отряде, была распущена. 12-го октября отряд, направленный по разным дорогам, сосредоточился у Кубы, а через несколько времени, оставив в городе 2-й баталион князя Варшавского полка, Фезе распустил войска и с апшеронцами и куринцами выступил в Шуру. Во время движения Фезе к Аджиахуру, со стороны [230] шекинской провинции была также сделана диверсия по направлению к непокорным лезгинским обществам. Полковник князь Аргутинский, с баталионом тифлисских егерей, дивизионом драгун и тринадцатью сотнями шекинской и ширванской милиции, при двух орудиях батарейной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады, выступил из окрестностей Нухи по хачмазскому ущелью. Пройдя беспрепятственно около 15-ти верст по чрезвычайно трудной дороге, отряд у высоты Кондала-Марш был встречен беглым ружейным огнем значительного лезгинского скопища, занимавшего опушку леса. Выдвинув на позицию артиллерию, под прикрытием двух егерских рот, и приказав ей обстрелять опушку, князь Аргутинский послал три сотни милиции в обход. Этот маневр заставил лезгин быстро очистить лес, стянуться к правому флангу нашего расположения, а затем отступить в завалы, венчавшие вершину Кондала-Марш. Меткий огонь наших орудий выгнал неприятеля и оттуда; он начал отступать, а натиск нашей милиции, посланной для преследования, заставил его окончательно рассеяться. В этом деле у нас ранено 9-ть милиционеров и выбыло 12-ть лошадей. Лезгины оставили на месте боя 5-ть тел. Получив вскоре известие о прекращении действий генералом Фезе, вследствие принесения покорности верхними кубинскими магалами, князь Аргутинский тоже возвратился к Нухе. Скопище действовавшее против него под предводительством Машади-Мамеда, узнав о результатах движения наших войск к Аджиахуру, разошлось по домам; а лже-Искендер-хан, с Яр-Али и небольшой шайкой, боясь наказания, бежал через мусульманские провинции в Персию. Тем и закончились наши действия описываемого года в Дагестане. [231] ____________ В связи с военными действиями в Дагестане, Чечне в на восточном берегу Чорного моря, заслуживают также внимания и действия генерал-маиора барона Засса, на кубанской линии. Племя абадзехов, населяющих эту часть территории Кавказа, не довольствуясь хищническими нападениями мелкими партиями на мирное население, в начале апреля 1838-го года, сосредоточило около разоренного аула Али-Харцызов огромное скопище, с целью возмутить и увлечь в горы мирные прилабинские аулы, уничтожить те из них, которые останутся нам верными, и затем уже, прорвавшись через кубанскую кордонную линию,— действовать в наших пределах. Барон Засс, наученный опытом и, зная, как трудно открыть место сосредоточения партий, в особенности во время их движения, решил предупредить прорыв и разбить неприятельское скопище прежде, чем оно будет совершенно готово к набегу. Собрав наскоро отряд (2-й и 3-й баталионы кабардинского егерского полка, 6-ть сотен кавказского, семь — кубанского, три — ставропольского линейных и 1/4 сотни донских №№ 2-го и 5-го казачьих полков, при взводе орудий легкой № 6-го батареи 20-й артиллерийской бригады и двух орудиях конно-артиллерийской казачьей № 5-го роты.), из 965 штыков, 1648 шашек, при 2-х пеших и 2-х конных орудиях, генерал, 16-го апреля, двинулся за Кубань, переправившись у ладожской станицы. Войска с трудом перешли Лабу; р. Белая, сильно прибывшая и разбурлившаяся, обещала еще больше затруднений. Не смотря на это, а также бдительность горских пикетов, наше движение произведено было совершенно скрытно: когда в четвертом часу утра головная часть кавалерии Засса вынеслась на берег, тогда только абадзехский пикет дал сигнальный залп, но тут же весь лег, изрубленный [232] линейцами. В 6-ть часов утра через Белую уже переправился весь отряд, за исключением двух егерских рот, при двух пеших орудиях, оставшихся в опушке леса для охранения брода. Место, на котором выстраивался летучий отряд, представляло небольшую площадку; весь левый берег Белой, за нею, был покрыт лесом, в полуверсте от переправы окаймляющим длинную поляну, затем, тянувшимся вправо и огибавшим еще обширную долину, прилегавшую к горам. Влево, в полуверсте от брода, также высились уступы гор, проходивших под прямым углом к реке и заканчивавшихся крутым обрывом. Едва успели переправиться кавказские и кубанские казачьи сотни, как начальник отряда направил их карьером к аулу Али-Харцызов, находившемуся в трех верстах за горой, на дне ущелья. Быстро налетели казаки на аул, но нашли его почти пустым и объятым пламенем. Густой дым пожарища, без сомнения, послужил сигналом к общей тревоге. Несколько десятков абадзехов, засевших за плетнями горевшего аула и встретивших наших казаков пулями, тотчас были выбиты, обращены в бегство и истреблены до последнего человека. Приказав двум ротам кабардинцев вытянуться цепью справа, от переправы до подошвы гор, а две другие положив скрытно за плетнями и завалами по гребню, ближайшему к реке, Засс, с тремя сотнями ставропольского казачьего полка и двумя конными орудиями остановился под горою. Вскоре вершина горы зачернела массами абадзехов. Спешив ставропольские сотни и приказав завязать перестрелку, начальник отряда отозвал кавказские и кубанские сотни и поставил их в полковых колоннах перед орудиями. Дав скопищу еще более усилиться, генерал подошел [233] к нему на близкий выстрел и осыпал горцев картечью. Толпы заколебались, а в это время кавказский и кубанский полки, вынесясь из-за флангов цепи, помчались по уклону горы, в охват справа и слева. Маневр этот был так удачен и стремителен, что вся вершина горы была завалена горскими телами. Поднявшись на высоту и видя, что в долине развертываются сильные конные партии горцев, барон Засс, для наблюдения за движениями неприятеля, оставил у подошвы казачью стрелковую цепь и кубанский полк, при одном орудии,— в опушке, по краю долины, скрытно поставил роту егерей, а сам, с кавказским полком и одним конным орудием, пробрался во фланг горцам, засыпал их картечью и, угрожая их тылу, заставил отступать на егерей занимавших опушку. Абадзехи, встреченные неожиданным залпом, очутившись между двух огней,— заколебались; тогда кавказцы произвели рассыпную атаку, врубались в толпы и опрокинули их. Получив известие с тыла, что река сильно прибывает и видя, что партия, держась поодаль, заметно уклоняется от боя, генерал Засс приказал передовой казачьей цепи и кубанцам, с орудием, отступить на площадку к переправе; когда кубанцы уже тронулись, рота егерей с правого фланга и две — с левого также были отозваны. Сзади всех двигался начальник отряда с кавказским казачьим полком, при одном орудии. Лишь только пешие абадзехи заметили наше отступление, как мгновенно высыпали огромными толпами на гребень и бросились к нашему левому флангу, но были встречены залпами двух кабардинских рот, еще не трогавшихся с места, в виду перехода горцев в наступление. Осадив неприятеля, кабардинцы бросились в штыки, опрокинули его и, не увлекаясь преследованием, начали [234] отходить. Между тем скопище все усиливалось приливом мелких партий из соседних аулов; подкрепленные ими, горцы, спустившись с гор, начали преследовать нас и снова завязали дело. Когда они вышли на поляну, то генерал барон Засс, подпустив их на картечный выстрел, приказал орудиям дать залп, а сам, став во главе четырех сотен кавказцев, бросался в атаку, врубился в горские толпы и опрокинул их. Лично изрубив нескольких абадзехов, бежавших пешком по лесу, барон Засс был ранен в упор из пистолета в ногу, выше колена, Прекратив преследование и прикрывшись цепью из двух егерских рот и шести спешенных сотен казаков (по две сотни от каждого полка), начальник отряда, в два часа пополудни, начал обратную переправу. Тщетно абадзехи несколько раз бросались в шашки на наш арриергард; они дорого заплатили за эти попытки: все их натиски были отражены, с огромным уроном, беглым ружейным огнем и картечью 4-х орудий. Отбив последний удар, кабардинцы и пешие казаки сами перешли в наступление, смяли горцев и далеко отбросили их. В 4-ре часа пополудни, 3-я карабинерная рота кабардинцев, сделав последний залп, села на казачьих лошадей и, под покровительством картечного огня всех орудий, перешла почти вплавь на правый берег Белой. Неприятель не осмеливался более нас тревожить. Потеря наша состояла из 21-го убитого нижнего чина, 3-х обер-офицеров и ста нижних чинов раненых и 2-х без вести пропавших. Урон абадзехов был весьма значителен. На другой день, отправив подполковника Рота, с кубанским казачьим полком и двумя егерскими ротами, для переселения с Лабы на Кубань бесленеевского аула Хаджи-Хабль, за подозрительные сношения его жителей с [235] абадзехами, барон Засс перешел с остальными войсками за Кубань, против усть-лабинской крепости, и 21-го числа распустил их по квартирам. Поражение нанесенное горцам, было настолько полное, что они не скоро могли подумать о новом набеге в наши пределы, Осенью того же года, в начале октября, когда впечатление апрельского погрома уже несколько изгладилось, начальник линии получил известие, что многочисленное скопище горцев, поставившее себе задачею овладеть усть-лабинскою или воронежскою станицами, массируется в верховьях Лабы. Выслав тотчас вверх по Лабе небольшой летучий отряд, для наблюдения за партиею, генерал барон Засс вскоре и сам выступил туда же, с находившимися под рукою частями пехоты и кавалерии (Две роты куринского, рота кабардинского егерских и одна рота навагинского пехотного полков, 2 1/2 сотни донского казачьего № 2-го полка, 2 — кавказского, 2 — кубанского, по полусотне ставропольского и хоперского казачьих полков, при 2-х орудиях № 4-го роты 11-й гарнизонной артиллерийской бригады и 2-х орудиях конно-артиллерийской казачьей № 5-го роты.), всего в числе 1275-ти штыков, пик и шашек. Проведав о движении Засса, горцы разошлись; тогда и барон, в свою очередь, быстро вернулся на линию и избрал исходным пунктом всех своих дальнейших действий укрепление жировское, откуда он мог с одинаковою быстротою поспевать по всем направлениям, откуда бы не появился неприятель. Вскоре получено было известие о том, что горское сборище сосредоточивается вновь. Барон Засс двинулся форсированным переходом к укр. мохошевскому, уведомив вместе с тем кордонного начальника подполковника Рота и командира кавказского казачьего полка полковника Васмунда, что горцы отправили беглого казака Брагунова [236] на поиски брода в низовьях Кубани. Следуя, затем, параллельно движению абадзехов, барон Засс шел по ночам, скрываясь днем в лесах. Наконец, неприятель удалился от верховьев Лабы на такое расстояние, что вернуться назад для него было бы слишком затруднительно; спустившись же еще ниже по Лабе, он встретил бы на пути темиргоевцев, с преданным нам владетелем поручиком Шарлетуком Балатоковым во главе, поголовно севших на коней для отпора абадзехам. Видя горцев в таком положении, барон Засс заявил им о себе неутомимыми демонстрациями с разных сторон и заставил отойти от берегов Лабы, В ночь на 6-е октября, наш отряд в глубокой тишине переправился через Лабу, следя за сборищем, два раза перешел р. Ходзь и, в полдень 6-го, остановился на вершине Кунак-тау, закутанной в непроницаемом тумане. Разослав сильные разъезды, которым удалось отбить 3000 баранов и 200 штук рогатого скота, принадлежавших скопищу, барон Засс известил неприятеля о своем присутствии пушечным выстрелом. Пораженные нашим неожиданным появлением, абадзехи начали со всех сторон окружать отряд, но генерал, взвесив все невыгоды боя в лесах и ущельях, решил выманить их в поле и стал отходить к р. Ходзь. Маневр вполне удался: горцы вообразили, что барон Засс, обремененный добычею, уклоняется от боя и позволили вывести себя на обширную равнину между рр. Лабою и Ходзь. Завязалась жаркая перестрелка, но наши орудия вскоре заставили горцев держаться вне сферы ружейного огня. Когда стало смеркаться, отряд расположился среди ноля, на выгодной позиции между холмами, за которыми залегла густая стрелковая цепь. Абадзехи заняли леса ниже по Лабе, с нетерпением ожидая новой битвы. [237] С рассветом 7-го октября заревая пушка и звуки рожков послужили сигналом боя. Но к удивлению горцев, наш отряд, окруженный густою цепью, в строгом порядке, с барабанным боем, двинулся к верховьям Лабы, как бы ища переправы. Целый рой лучших абадзехских и убыхских наездников вился около нашей колонны, бросался в шашки, но всякий раз был отражаем с огромным уроном. Наконец, барон Засс приблизился на два ружейных выстрела к перелеску, густо окаймлявшему берег небольшой речки. Едва горцы заметили направление отряда, как их пешие толпы начали пробираться в лес, с целью предупредить нас; туда же поскакала и большая часть горской конницы. Встреченные залпом из засады, заблаговременно устроенной в ночь на 7-е число, горцы были озадачены и остановились. В это время барон Засс, с конными орудиями и всею кавалериею, также понесся к лесу; казачий взвод на полном карьере мгновенно снялся с передков и послал картечь в самую густую толпу, а казаки, имея во главе самого Засса, на белом коне, с шашкою наголо, лихо атаковали горцев, смяли их и втоптали в р. Ходзь. Разгромленное скопище, в паническом страхе, бежало опрометью, нигде не останавливаясь, хотя генерал не обращал уже более на них никакого внимания. В наших руках осталось множество тел; по собственному сознанию горцев, они понесли огромный урон, мы же потеряли всего 11-ть раненых нижних чинов и 8-мь лошадей. Генерал-маиор барон Г. X. Засс вообще так много сделал для упрочения нашего владычества в районе смежном с кубанскою линиею, что его имя неразрывно связано с историей наших военных действий на этой линии. Делая с небольшими летучими отрядами отчаянно [238] смелые движения в неприятельскую землю, он привел к покорности всех беглых кабардинцев (и выселил их из-за Лабы на р. Теберду и верховья Зеленчука), бесленеевцев, мохошевцев, казылбековцев, тамосцев, шегиреевцев, баракаевцев, егерукаевцев и темиргоевцев, поселив их на доступных и удобных .для хозяйства местах. Обеспечив кубанскую линию от набегов племен живших между Кубанью и Лабой и считавшихся полумирными, Засс переносит сферу своей деятельности за р. Белую, на р. Пшеху и в курджипское ущелье и делается положительно грозою непокорных горцев и каким-то легендарным героем в глазах даже таких удальцов, как наши линейцы того времени. Своими лихими набегами, барон Засс отодвинул непокорные аулы на такое расстояние от кордона, что внезапные вторжения горцев в наши пределы сделались немыслимыми. Ему же обязана кубанская линия впервые надлежащим, соответственным обстановке, устройством. _______________ Кроме описанных действий, в 1838-м году был восстановлен силою оружия порядок, нарушенный переселенцами из Турции, водворенными на берегах озера Гокча. Независимо этого, владикавказским комендантом полковником Широким, с небольшим отрядом (Сводный баталион из кавказских линейных №№ 4-го, 5-го и 6-го баталионов, в 370 штыков, 1/2 сотня донских казаков и 8-мь сотен конной и пешей милиции, при двух кегорновых мортирках.), предпринята была экспедиция для прекращения беспорядков, раздоров и самоуправств между аллагирцами (обитавшими в верховьях р. Ардона, в 70-ти верстах от Владикавказа) и дигорцами. Экспедиция эта, достигнув цели, обошлась нам [239] почти без всяких потерь, но войска, при движении по диким и опасным местам ардонского ущелья, перенесли большие труды. Что касается до произведенных в описываемом году работ, то оне заключались в следующем: в видах обеспечения военно-грузинской дороги было приступлено к водворению на ней военного поселения, а на правом берегу Терека учреждена кордонная линия, по направлению от Владикавказа к Моздоку. По дороге устроены два военных поселения — александровское и николаевское — из женатых нижних чинов регулярных войск и четыре станицы — пришибская, урухская, ардонская и архонская — из женатых казаков двух находившихся на Кавказе малороссийских казачьих полков. На кордонной линии, между Владикавказом и Моздоком, возобновлены два редута — елисаветинский и константиновский. Сверх того, для усиления этого кордона, на р. Курпи водворен аул из 90 дворов осетин, а на Тереке — аул узденя Анзорова, в 100 дворов. Таким образом, все предположения на 1838-й год были выполнены; оставался еще не разрешенным лишь вопрос о возможно лучшем устройстве кубанской линии; но проект, составленный генерал-маиором бароном Зассом, о перенесении кордона с Кубани на Лабу, вместе с заселением казачьими станицами всего пространства от тамовского аула до впадения Лабы в Кубань, уже был представлен на воззрение Государя Императора и ожидал лишь Его санкции. Этим способом мы подвигались в неприятельские земли на целых сто верст и отнимали у мирных аулов всякую возможность беспрестанных сношений с непокорными горцами, а нередко и общих с ними набегов в наши пределы. [240] ____________ В смысле законченности и определенности наших военных действий — 1838-й год был как бы продолжением предыдущего года. Отсутствие как общего ясно очерченного плана, так и правильной системы — порождали одни и те же результаты: разгромление неприятельских партий, уничтожение аулов и хуторов, взятие аманатов и т. п.; с нашей же стороны убыль в войсках от нечеловеческих трудов, выпавших на долю нашего доблестного солдата и громадные денежные затраты по снаряжению, продовольствию и т. п. Только операции па западной прибрежной полосе края происходили до известной степени систематически и достигали более или менее определенных результатов, хотя и оне, как показало будущее,— привели также к одним только весьма существенным потерям. А. Юров. (Продолжение будет). Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 8. 1884 © текст - Юров А. 1884 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). (Окончание). (Материалами для составления этой статьи служили дела архива штаба кавказского военного округа, “Описание военных действий 1839-го года в северном Дагестане" полковника (ныне генерал-адъютант и граф) Д. А. Милютина и другие источники.) VIII. 1839-Й ГОД. Взгляд на положение дел в крае к началу 1839-го года. Предположения командира отдельного кавказского корпуса по покорению Кавказа вообще и для действий в описываемом году в Дагестане и на восточном берегу Черного моря. Действующие отряды, их состав и время сбора. Подготовка экспедиции на всех театрах военных действий. Одобрение Государем Императором предположений генерал-лейтенанта Головина о военных действиях в 1839-м году и собственноручная резолюция Его Величества. Преждевременно вызванная обстоятельствами экспедиция генерал-лейтенанта Граббе в Ичкерию. Деятельность и замыслы Шамиля. Нападение его на с. Ирганай. Движение отряда в Аух. Внезапное нападение на укр. Ташов-хаджи в урочище Ахмет-Тала. Вступление в Ичкерию. Бой у Саясана. Возвращение войск в кр. Внезапную. Арриергардное дело у с. Балан-су. Результаты экспедиции. Положение наших дел на Кавказе, не смотря на предыдущие экспедиции, к началу 1839-го года представлялось мало утешительным (Рапорт корпусного командира военному министру 15-го декабря 1838-го года № 2161-й.). В Дагестане, в сущности, было немного племен действительно нам покорных; бок-о-бок с провинциями, управляемыми нашими чиновниками, находились многолюдные общества, считавшие себя по отношению к [2] нам как равная власть к равной и — хотя мы, больше по привычке, и называли их покорными — мечтавшие только о союзе с нами, но ни в каком случае не допускавшие мысли о подчинении. К этой категории, напр., принадлежали: воинственное Сюргя (дербентской провинции), Кара-Кайтах, Табасарань, Акуша, Андалял и друг., при всяком удобном случае изменявшие нам. Вольные общества верхних кубинских магалов считались русскими подданными, но, на самом деле, были лишь нашими данниками, — в сущности фиктивными, так как давно уже отказались от уплаты податей. Мало того — не смотря на присягу в покорности и на обещания беспрекословно выполнить все требования нашего начальства, ахтинцы и рутульцы, в продолжение всей зимы, под разными предлогами уклонялись от внесения накопившейся за ними недоимки, укрывали шайки хищников и вместе с ними производили разбои. Племена прилегавшие к Аварии оказывались то мирными, то непокорными, смотря по тому, что в данном случае было для них выгоднее. Чеченцы ежегодно становились под знамена возмутителей, нагорный же Дагестан и анкратльские общества никогда не покорялись нам; лишь некоторые племена из них, соседние с Кахетиею и джарскою областью, ежегодно на зиму спускались со своими стадами на алазанскую долину, в благодарность за эту снисходительность нашего начальства грабя почти безнаказанно плодоносную Кахетию. Вообще, горючего материала было в избытке, и, благодаря неутомимым проискам главы мюридизма — умного и энергичного Шамиля — он угрожал общим взрывом. На правом фланге кавказской линии, где мы имели также сильного неприятеля, к нашему благополучию, у него не было единства: горцы там еще никогда не поднимались почти поголовно, как напр. в Дагестане, в эпоху Кази-муллы; они не были подогреваемы религиозным фанатизмом и волновались или вследствие происков бездомных бродяг [3] абреков, или же заманчивых, но несбыточных обещаний иностранных эмиссаров. Устройство черноморской береговой линии и предположенное развитие крейсерства у восточного берега Черного моря должны были положить предел оказывавшемуся особенно вредным иностранному влиянию; в Дагестане же, при существовавшей системе действий, трудно было даже предвидеть конец нашей борьбы с горцами. Едва успели в 1838-м году разойтись по зимним квартирам войска, как Шамиль и Ташов-хаджи начали снова собирать партии и грозили прервать сообщение Темир-Хан-Шуры с Хунзахом. Все это заставляло принять скорые и энергические меры. Ознакомившись достаточно с положением дел в крае, генерал-лейтенант Головин составил и представил через военного министра на Высочайшее воззрение а) общее предначертание к покорению Кавказа и б) предположения к действиям в 1839-м году в Дагестане и на восточном берегу Черного моря. Отсылая желающих ознакомиться с первым документом, а также с отзывом по этому поводу военного министра, к приложениям в конце статьи (приложение XII), обратимся собственно к предположениям генерала Головина о военных действиях в описываемом году. По мнению корпусного командира прежде всего необходимо было подчинить себе окончательно население бассейна Самура, возвести по реке ряд укреплений и, таким образом, положить раз навсегда преграду распространению беспорядков из Дагестана в наши мусульманские провинции и открыть себе возможность свободно действовать в Дагестане базируясь на самурскую укрепленную линию. Затем, для парализования власти и влияния Шамиля на севере Дагестана,— нанести сильный удар его скопищам в поле, уничтожить грозный его оплот — Ахульго — и утвердиться хотя в одном пункте (напр. Чиркат) по андийскому Койсу, чтобы, владея обоими его берегами, держать в страхе Гумбет и Анди, и, [4] наконец, на берегу Черного моря, для продолжения береговой линии, овладеть устьями рр. Субаши и Псезуапе и возвести промежуточное укрепление между Анапою и Новороссийском. Вопрос о перенесении кубанской кордонной линии на Лабу, возбужденный генерал-маиором бароном Зассом в предыдущем году, предполагалось отложить до 1840-го года, с тем, чтобы назначенные для этого части войск обратить для действий против Шамиля. По этим соображениям из войск отдельного кавказского корпуса предположено было собрать три главных, достаточно сильных для энергических, самостоятельных действий отряда: 1) В Дагестане, на юге, для операций в вольных обществах а) Самурский отряд, под личным начальством генерал-лейтенанта Головина, из 11-ти баталионов 2-х рот сапер, 5 сотен казаков и 1000 милиционеров, при 22-х орудиях, у сел. Хазры, к двадцатым числам мая. Для облегчения действий этого отряда и развлечения внимания горцев со стороны шекинской провинции, формировался особый вспомогательный отряд, под начальством генерал-маиора Симборского, из 3-х баталионов и 8-ми сотен милиции, при 4-х орудиях. На севере, у кр. Внезапной, для действий против Шамиля, б) чеченский отряд, под начальством гонерал-лейтенанта Граббе, из 9-ти баталионов, одной роты сапер, пяти сотен казаков, 7-ми сотен конной и 27 сотен пешей милиции, при 22-х орудиях и мортирках и 2) на восточном берегу Черного моря, в Тамани, десантный отряд, под начальством генерал-лейтенанта Раевского, из 8-ми баталионов, 2-х пеших черноморских казачьих полков, при 12-ти орудиях и 6-ти мортирках. Для обеспечения Кахетии и джарской области от набегов хищников, предположено было занять два пункта, через которые проходили главные пути — гору Акимал, против Закатал, и другой пункт против Бежаньян или [5] лагодехского ущелья — каждый ротою или двумя от линейных баталионов, находившихся на лезгинской линии и 300 имеретинской, мингрельской и гурийской милиции. Самурскому отряду, по выполнении поставленной ему задачи на Самуре, предназначалось двинуться через Кази-Кумух или через верхнюю Табасарань, Кара-Кайтах и Акушу на Хунзах, с целью восстановления в нагорном Дагестане порядка и давно утраченного повиновения. Впрочем, последнее предприятие зависело всецело от успехов как самурского, так и чеченского отрядов. Действия на севере Дагестане распадались на два периода: в первом — апшеронский полк (4-ре баталиона), с появлением подножного корма, должен был снабдить годовым продовольствием Хунзах и заготовить двухнедельный запас провианта на случай прибытия самурского отряда по окончании действий на юге. Независимо этого, предполагалось собрать во второй половине мая, у Внезапной, чеченский отряд и двинуть его в Салатау и Гумбет, для проложения дороги к Чиркату и действий смотря по обстоятельствам. Во втором периоде апшеронский полк оставляет Аварию и присоединяется к чеченскому отряду; последний берет Чиркат, строит там, если не представится особых затруднений, укрепление, затем разоряет Ахульго и заканчивает свои действия экспедициею в Ичкерию. Со дня прибытия отрядов на сборные пункты до роспуска их приказано было производить войскам мясную порцию и спирт три раза в неделю; генералам, штаб и обер-офицерам — солдатский паек и семь порций в неделю. Артиллерийским и казачьим лошадям положено отпускать по три гарнца, а подъемным — по два гарнца ячменя в сутки. В виду же затруднительности довольствия лошадей в горах вообще, число их решено сократить во всех отрядах до возможного minimum'а. [6] Продовольствие и фураж заготовлялись: в Хазрах — 10,450 четв. сухарей, 1,440 четв. муки, 281 четв. круп, 3,415 ведер спирта и 8,374 четв. зернового фуража, в Нухе — 3,000 четв. сухарей, 282 четв. круп, 900 ведер спирта и 1,055 четв. зернового фуража, в Хунзахе — 3,200 четв. сухарей, 905 ведер спирта и сухого фуража 882 четв., в Внезапной — 10,150 четв. сухарей, 3,200 ведер спирта и 4,597 четв. сухого фуража. Для подвоза продовольственных запасов при самурском отряде учреждался вьючный транспорт на наемных лошадях, катерах или эшаках, который мог бы поднять в один раз 11-тидневный запас провианта на 1000 вьюках. Другой транспорт предназначался для поднятия ячменя на 7 дней для артиллерийских и подъемных лошадей на 200 вьюках. Отряды обеспечивались двойным комплектом зарядов для батарейных и легких орудий, тройным — для горных и тремя комплектами патронов, из коих при войсках следовало иметь лишь то количество, которое можно было поднять на людях, вьюках и патронных ящиках, а остальное сложить в Закаталах, Хазры, Шуре и Внезапной. Военно-временные госпитали устраивались: в Нухе на 115 мест, в Кубе — на 620, в Дербенте — на 110, в Бурной — на 216, в Шуре — на 315, в Внезапной — на 315 и в Грозной — на 315-ть. Кроме того, войска должны были иметь вьючные аптечные ящики и лазаретные вещи на 20-ть человек в каждом баталионе. Все части были укомплектованы медицинским персоналом. Шанцевый инструмент предписано было иметь с собою в полном комплекте и в совершенной исправности, но, помимо этого, заготовлялось железных лопат, кирок, мотыг, ломов, молотов, буров и т. п. для самурского отряда на 2951-го человека, для вспомогательного нухинского [7] отряда на 1325 человек и для чеченского отряда на 3000 человек. Государь Император, рассмотрев подробно представление генерал-лейтенанта Головина, утвердил его предположения о военных действиях в 1839-м году с незначительными изменениями и на рапорте корпусного командира военному министру начертал следующую собственноручную резолюцию, обнимающую собою между прочим и проект покорения края: “В военном отношении — писал Государь — для упрочения нашего владычества на Кавказе, предстоит два главных предмета: I) покорение горных народов, т. е. черкес и проч., со всеми из сего истекающими мерами. 2) Покорение и усмирение горного Дагестана под общим названием левого фланга. Первое необходимо довершить и потому, что уже начато, и можно сказать успешно исполнится, если постоянно продолжится постепенное оного довершение; и потому, что по удобству на сей край внешних влияний требует скорейшего устранения всех к тому способов. Второе равно необходимо, ибо без оного ни покоя, ни верного владычества иметь на Кавказе не можем. Меры к исполнению первой цели не требуют перемены; требуют только постоянства и настойчивости в исполнении, и тогда можно, почти не ошибаясь, годами определить время, в которое оное совершится. Не так на левом фланге; там край нам менее известен, отчасти же мы, никаких положительных сведений не имеем. Народы там еще воинственнее и доступ к ним труднее, и, что всего важнее, они менее в распрях и легче против нас соединяются, и, наконец, население горцев сильнее. Из сего ясно истекает, что должно зрело обдумать, что нам разуметь следует под покорением или [8] усмирением сей стороны? Мысль генерала Головина возводить укрепления, снабжать их гарнизонами и ежегодно в разных направлениях проводить сильные отряды, по Моему мнению не только неудобна, но даже вредна, ибо потребует прибавления войск для постоянных гарнизонов и тем уменьшит число полевых войск, которые со дня на день потребоваться могут противу турок или персиян. Сверх того, приучал мусульман видеть, что против них мы, вопреки старого обычая, показываться будем в больших силах, уверим, что они нам опаснее прежнего; а наших в той же мере можем уверить, что они не прежние русские, которые с Паскевичем, в числе одиннадцати тысяч человек, уничтожили Персию и проникли до Эрзерума. Но нет сомнения, что несколько укрепленных пунктов в самом сердце вольных обществ, на главных соединениях сообщений, занять должно и можно. Остается только решить, как управлять покоренными областями. Я полагаю, что где мы встретим покорность, там полезно оставлять прежних владетелей их, ставить нам покорных или преданных членов сих же обществ. Но там, где нужно проникнуть силою, тут предпочтительно ставить наших чиновников из военных, самых надежных. Управлять, не изменяя ни местных законов, ни обычаев; дань требовать только ту, которая платилась прежним владельцам и отнюдь ни в чем не обременять жителей, но требовать непременно их содействия для покорения других, ближайших. Духовенству оказывать особое покровительство, лаская и награждая их и улучшая содержание; школы, где есть, тоже покровительствовать, а где нет устраивать их с строгим и близким надзором. В заключение: ничего наудачу не начинать, и лучше [9] откладывать до времени, когда успех несомненен; словом, так вести дело, чтобы, сделав шаг вперед, отнюдь назад нейти". __________ Пока мы деятельно готовились к военным предприятиям, Шамиль также не сидел сложа руки. Пользуясь временем до сбора наших отрядов, он задумал привлечь на свою сторону еще покорные нам койсубулинские селения, наказать те из них, которые попытались бы ему сопротивляться и уничтожить пограничные аварские аулы. В феврале месяце 1839-го года он собрал в Чиркате пятитысячное скопище из разных племен. Узнав о намерениях имама, хан мехтулинский, Ахмет, направил против него часть аварской милиции. Она спустилась к Тлоку, взяла из этого враждебного нам селения аманатов, но была атакована Шамилем, отброшена и окружена у сел. Мушули. Горсть милиционеров без сомнения была бы раздавлена. если бы не подоспел на выручку сам Ахмет-хан с тремя тысячами аварцев и мехтулинцев; тем не менее Шамиль успел сжечь аварские деревни Бетль и Ахкент и благополучно уйти в сел. Ахали. Отсюда он делал несколько нападений на Унцукуль, многолюднейшее из всех враждебных ему койсубулинских селений, но унцукульцы, под предводительством своего храброго старшины Алило, отражали все покушения мюридов. В том же месяце Шамиль снова обрушился на селение, но, с помощью подоспевшей аварской и мехтулинской милиции, унцукульцы еще раз отбили неприятеля. В то же время командовавший войсками в северном Дагестане, генерал-маиор Пантелеев, получив приказание генерала Граббе поддержать унцукульцев, расположил небольшой отряд у Зыряны; но Шамиль уже распустил свои [10] партии и, вернувшись в Ахульго с одною постоянною своею охранною стражею, послал только Сурхая и Али-бека с несколькими сотнями человек в Чечню, на поддержку Ташов-хаджи. Не смотря, однакож, на все это и на опыт предшествовавших двух лет, кавказское начальство не теряло надежды отклонить бедствия войны переговорами с имамом. Некоторым из преданных нам горцев поручено было уговорить Шамиля смириться, но он, задержав сперва посланных, потом отпустил их, объявив, что на будущее время повесит каждого, кто осмелится взять на себя подобное поручение. Вместе с тем он старался внушить всем, что при вступлении нашего отряда в долину андийского Койсу, он будет отрезан, лишен всяких средств продовольствия и должен будет неминуемо погибнуть. Горцы охотно верили на слово своему владыке; горсть благоразумных людей, знавших истинную цену нашим средствам и скептически относившихся к этим разглагольствованиям, принуждена была молчать, так как суровый имам жестоко наказывал тех, кто осмеливался выражать опасения на счет вторжения русских, тем более, что в его глазах Ахульго было совершенно неприступно. Успокаивая себя этим последним обстоятельством, Шамиль, однако, озаботился затруднением подступов к своей резиденции и сильно укреплял гумбетовское селение Аргуани, на пути из Салатау в Ахульго. Распустив свои скопища в феврале и обязав их клятвою вновь собраться по первому его требованию, имам не дал им долго наслаждаться отдыхом: в половине апреля он снова собрал их. К 1-му мая огромное скопище уже стояло под ружьем в Чиркате, а в ночь с 3-го на 4-е мая Шамиль, переправившись через аварское Койсу у Гимр, обрушился совершенно неожиданно на покорное нам селение Ирганай. Заняв 6-го мая этот аул, он держался [11] в нем до 10-го, пока успел выселить всех жителей в горы. Командир 2-го баталиона апшеронского полка маиор Вагнер, двинувшийся из Зыряны с двумя ротами, при взводе горных орудий, и 7-го числа атаковавший горцев, не в состоянии был вытеснить их из селения и отступил с потерею 9-ти раненых нижних чинов и 2-х артиллерийских лошадей. Наши же войска в северном Дагестане, к сожалению, в это время были заняты транспортировкою, заготовлением разных запасов к предстоящей экспедиции и сменою гарнизонов, так что под рукою не было достаточных средств для немедленного противудействия дерзкому врагу. Правда, оставалась тарковская, мехтулинская и аварская милиция, но она не решалась уже самостоятельно вступать в бой. Таким образом, Шамиль как нельзя лучше выбрал удобный для себя момент и застал нас совершенно врасплох. Узнав о нападении на Ирганай, командовавший войсками в северном Дагестане генерал-маиор Пантелеев поспешно двинул через Зыряны на место происшествия 6-ть рот пехоты, при взводе горных орудий, под командою подполковника Сахновского, но и этого оказалось недостаточно: вторичная атака селения с севера и юга 9-ю ротами, при 4-х орудиях, была отбита и наши войска, после четырехчасовой перестрелки, отошли в Зыряны, потеряв 7-мь нижних чинов убитыми и одного офицера (апшеронского полка прапорщик Родошковский) и 18-ть нижних чинов ранеными. Получив об этом донесение, командующий войсками на кавказской линии и в Черномории генерал-лейтенант Граббе предписал Пантелееву во что бы то ни стало овладеть Ирганаем, но Шамиль уже был на марше к Аргуани и обратил все свое внимание на кр. Внезапную, где уже начал сосредоточиваться чеченский отряд. В состав его были назначены следующие части: 4 баталиона куринского [12] (расположенные на левом фланге), 2 — кабардинского егерских полков (из Кабарды), одна рота кавказского саперного баталиона (из Тифлиса), 5-ть сотен казаков (две конных и три пеших) от горского, моздокского, гребенского и кизлярского полков, 8-мь орудий 20-й артиллерийской бригады, 4 конно-казачьих орудия и до 500 охотников-милиционеров из кумыков, кабардинцев, осетин и надтеречных чеченцев. Из северного Дагестана выделялись в распоряжение генерала Граббе 4 баталиона апшеронского полка, 6-ть орудий резервной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады и предполагалось собрать тарковскую, мехтулинскую и аварскую милицию. Но эти войска не могли собраться к Внезапной раньше второй половины мая, так как были необходимы на месте для прикрытия края, конвоирования транспортов и гарнизона в Хунзахе, Зыряны и Бурундук-кале, впредь до смены в утих пунктах командами от линейного баталиона. К 1-му мая у кр. Внезапной, на правом берегу Акташа, раскинулся большой лагерь. Здесь сосредоточились 6-ть баталионов пехоты, рота сапер, конвойная команда в составе 1 офицера и 52-х нижних чинов, три сотни пеших и две сотни конных казаков и три сотни горской милиции, при шести легких и 4-х горных орудиях, всего 5546 штыков и шашек, при 10-ти орудиях. Пехота, артиллерия и милиция располагались в лагере, выслав всех лошадей, под прикрытием баталиона, на подножный корм, за пять верст, по направлению к Костеку, две же конные казачьи сотни были отправлены с тою же целью к Хасав-юрту. По предположениям о военных действиях на 1839-й год, чеченский отряд должен был начать свои операции движением в Дагестан, против Шамиля, а затем уже, осенью, сделать экспедицию в Ичкерию. Соображение это [13] построено было на том, что летом действовать в лесистой Чечне сопряжено с большими потерями, тогда как, наоборот, в Дагестане невозможно оперировать в позднее время года. Однакож, обстоятельства решили иначе: из Чечни были получены сведения, совершенно изменявшие обстановку и опрокинувшие все наши заранее сделанные расчеты. Ташов-хаджи, оставленный Шамилем полновластным хозяином в Чечне (Соперник хаджи — Уди-мулла — умер весною 1839-го года.), уже в марте месяце начал собирать многочисленные партии, угрожая кумыкской плоскости; вскоре к нему на помощь прибыли посланные имамом Сурхай-кадий и Али-бек. В кумыкском владении поднялась тревога, собрали милицию, но вскоре все опять успокоилось: набег не состоялся и Ташов-хаджи, заняв с. Мискит (на Аксае), начал строить укрепление на урочище Ахмет-Тала, среди дремучего леса. Выбор этого пункта сделан был не без цели: опираясь на новое укрепление, Ташов-хаджи мог пользоваться всяким удобным моментом и броситься на любую точку сунженской линии или кумыкской плоскости. Узнав о сборе войск у Внезапной, Ташов-хаджи начал снова собирать партии из Ичкерии и аргунского ущелья и опять обратился за помощью к Шамилю. Имам, приготовлявшийся встретить нас с фронта, для этого укреплявший Аргуани, разрушивший спуск с крутой горы Соук-Булах, на границе Салатау и Гумбета, и обещавший буртунаевцам прибыть к ним для встречи русских еще в Салатау, с удовольствием взглянул на хлопоты Ташов-хаджи и быстро сообразив все выгоды иметь сильную партию на нашем фланге, составил весьма искусный план действий: задерживая нас, насколько возможно по пути, отступая с позиции на позицию и уступая каждый клочок земли с боя, завлечь наш отряд в горы и затем бросить [14] Ташов-хаджи нам в тыл, на наши сообщения. Нельзя не отдать полной справедливости соображениям Шамиля: он бил наверное; углубившись в горы мы не имели бы никаких средств отразить Ташов-хаджи и он мог хозяйничать сколько хотел и на кумыкской плоскости, и на линии. Это-то и заставило генерал-лейтенанта Граббе сперва обратиться в Чечню, разбить Ташов-хаджи и, обеспечив таким образом свою операционную линию, затем спокойно двинуться через Салатау и Гумбет против Шамиля. Выступление отряда (4 баталиона кабардинского, 4 — куринского егерских полков, 1 1/2 сотни конных, 3 сотни пеших казаков и 2 1/2 сотни милиции, при 14-ти орудиях.) было назначено на 9-е мая, но направление движения держалось в строгой тайне. Войска выступали налегке, с одними только вьюками, для раненых же было взято по одной арбе на баталион. Весь лагерь, тяжести, парк и табун были оставлены у Внезапной, под прикрытием роты кавказского линейного № 10-го баталиона и кумыкской милиции. 8-го мая прибыл в Внезапную корпусный командир генерал-лейтенант Головин, по пути из Владикавказа в Дагестан. В его присутствии, в лагере было отслужено напутственное молебствие, а на другой день, перед походом, генерал Граббе отдал энергический приказ по отряду (приложение XIII). Напасть на укрепление Ташов-хаджи на урочище Ахмет-Тала решено было внезапно, сделав скрытный переход в ночь с 9-го на 10-е мая. Удобнейшая дорога к Ахмет-Тала от кр. Внезапной шла вдоль подошвы ауховских гор до р. Аксая, затем, от развалин бывшего аула Старый Аксай, верст пять с небольшим вверх по лесистой долине реки. По этой дороге до урочища было около 32-х верст, но проводники вызвались указать кратчайшую дорогу от переправы на р. [15] Яман-су, прямо через лес. Однакож, оказалось, что по этой тропе ни артиллерия, ни вьюки следовать не могут; тогда по ней был направлен только передовой отряд полковника Лабынцева, из двух баталионов кабардинцев и сотни казаков, на отборных лошадях, при двух горных орудиях, все же остальные войска должны были двигаться через Старый Аксай. По приказанию генерала Граббе войска незаметно приготовились к движению, а с наступлением совершенной темноты тихо, без шума, снялись с позиции. Главные силы еще до рассвета достигли Старого Аксая и расположились для привала, передовой же отряд полковника Лабынцева, скрытно подойдя почти к самому укреплению Ташов-хаджи, остановился в густом лесу в ожидании рассвета. Неприятель как видно не предполагая, чтобы наши войска двинулись по узкой лесной тропинке, не счел нужным оберегать ее хотя бы пикетом; благодаря этому предприятие увенчалось полным успехом. Укрепление было построено на возвышенном холме между двумя глубокими и лесистыми оврагами, в полутора верстах от р. Аксая, и состояло из квадратного редута, с бревенчатою башнею-редюитом посредине. Наружную ограду составляли две стены, одна за другою, промежуток между коими был заполнен землею. Выход с западной стороны защищен был башнею. Лес вокруг укрепления был расчищен на ружейный выстрел, из огромных же деревьев и пней устроено несколько рядов завалов, преграждавших как все доступы, так и дорогу от Аксая к сел. Балан-су, проходившую мимо укрепления. В укреплении находился лично Ташов-хаджи с самыми преданными и отчаянными мюридами. Появление наших войск было так внезапно, что сподвижник Шамиля был застигнут совершенно врасплох, [16] среди глубокого сна. С первыми лучами рассвета, наши егеря уже вышли на опушку леса и, после нескольких картечных выстрелов, бросились на завалы и укрепление. Одну же роту, с спешенными казаками, полковник Лабынцев послал густым лесом, чтобы преградить неприятелю всякий путь к отступлению. Увидя этот маневр и сообразив всю опасность своего положения, горцы, не думая более о защите своего оплота, искали спасения в лесу. Кабардинцы почти мгновенно заняли редут и сейчас же зажгли его. В центральной башне найдено было много верхней одежды и значок — доказательство полной неожиданности нападения и торопливого бегства неприятеля. Этот первый успех стоил нам одного убитого и двух раненых рядовых. Увидя густой дым, клубившийся над лесом, главные силы стали в ружье и беспрепятственно двинулись вверх по долине. Между тем, по первым выстрелам в лесу, к урочищу Ахмет-Тала начали собираться окрестные жители и, скрываясь за завалами, усиливались все более и более. Ко времени прибытия генерал-лейтенанта Граббе, передовая колонна расположена была на открытой поляне, на ружейный выстрел от опушки занятой неприятелем, совершенно укрытым даже от картечи наших единорогов. По обыкновению, горцы воодушевляли себя громким пением стихов из корана и по временам, кучками, бросались с шашками наголо на наших стрелков с такою быстротою, что резервы с трудом подоспевали на выручку цепи. Чтобы выбить неприятеля из его позиции Граббе направил с фронта, по дороге, генерал-маиора Галафеева, с 1-м и 2-м баталионами кабардинского и 2-м — куринского полков, для охвата горцев слева — полковника Пулло, с 1-м куринским баталионом, а всю горскую милицию, с маиором Мезенцевым, послал в обход леса справа. В резерве стали 3-й и 4-й баталионы куринского полка. [17] Пока пехота строилась в боевой порядок на поляне, позади развалин неприятельского укрепления, два орудия, снявшись с передков на высоте, почти под дулами горских ружей, осыпали опушку леса картечью. Стройно двинулись вперед наши закаленные в боях баталионы,— и горцы не решились выждать удара: заметив обходное движение кавалерии и боясь попасть как бы в тиски, они предпочли искать спасения в бегстве, бросая даже тела убитых. Тогда отряд направился к с. Балан-су. Дорога, по которой он шел, представляла четырехверстное дефиле, среди непроницаемого леса, прегражденное во многих местах громадными срубленными деревьями, так что саперы, следовавшие в голове колонны, просто выбились из сил расчищая путь. По сторонам дороги видны были боковые завалы, но горцам, к нашему счастью, не довелось ими воспользоваться. Потеряв всего 4-х убитых и 4-х раненых нижних чинов, отряд прошел спокойно лес и расположился у Балан-су. В этот день потеря наша была следующая: убито 10-ть нижних чинов, ранено два обер-офицера (Гвардейского генерального штаба капитан Милютин и кабардинского полка штабс-капитан Генуш.) и 28 нижних чинов и контужено один штаб, один обер-офицер (Навагинского полка подполковник Быков н кабардинского — подпоручик Китаев.) и 7-мь нижних чинов. Лошадей убыло 4. Лишь только войска расположились на биваке, как селение Балан-су, служившее горцам сборным пунктом при набегах их на линию и покорные нам племена и теперь оставленное жителями, было предано пламени. Та же участь постигла ближайшие хутора и огромное зарево пожара осветило окрестные горы, далеко давая знать о нашем прибытии в Ичкерию. [18] 11-го мая отряд тронулся далее, то лесом, то мимо засеянных полян, и спустился к самому руслу р. Яман-су, близь аулов Наке-юрт и Цацын-Ирзау. Не смотря на довольно трудные подъемы и спуски, артиллерия везде прошла свободно. Далее пришлось двигаться по самому руслу мелкой и извилистой Яман-су, беспрестанно переходя с одного берега на другой. Для прикрытия отряда с флангов, по тропам были посланы две боковые колонны, каждая из двух баталионов пехоты, при взводе горных орудий. К 7-ми часам вечера голова походной колонны поднялась на поляну у истоков Яман-су и войска расположились у с. Рагонкаж. Встречавшиеся по пути аулы казались пустыми и были сожжены. В этот день войска не видели неприятеля, за исключением левой боковой колонны, наткнувшейся на небольшую партию, засевшую в овраге, почти в виду Рагонкаж, и тотчас выбитую штыками. От места нашего бивака было не более 8-ми верст прямой дороги до с. Саясан, главного опорного пункта Ташов-хаджи, но путь лежал опять среди дремучего леса, покрывающего сплошь весь хребет между долинами рр. Яман-су и Аксая. Оставив главные силы на позиции у Рагонкаж, с целью обеспечения пути отступления от Саясан, генерал-лейтенант Граббе для атаки последнего аула назначил 1-й и 2-й баталионы кабардинского, две роты куринского полков и горскую милицию, при двух горных орудиях, под командою полковника Лабынцева. Выступив в полдень 12-го мая, колонна эта спокойно прошла лесистое дефиле и лишь на спуске к самому. аулу была встречена сильным огнем. Саясан был расположен на небольшом плато, круто обрывающемся к Аксаю. К югу от селения, на небольшом мысу, между двумя крутыми оврагами, находилось укрепление [19] Ташов-хаджи. Оно состояло из толстой бревенчатой ограды, фланкированной башнями с бойницами,— с башнею-редюитом посредине. Все скаты были защищены рвами, завалами, засеками в несколько рядов; единственная же тропинка сюда от селения была во многих местах перекопана и обстреливалась убийственным перекрестным огнем. При нашем приближении очистив селение, горцы засели частью в укреплении, частью — на лесистых высотах позади него. Селение тотчас было нами занято, после небольшой перестрелки. Видя, что неприятель начинает усиливаться жителями окрестных селений Белгатоя, Беноя, Даттаха, Билитли и друг., полковник Лабынцев решил безотлагательно приступить к штурму укрепления и быстро сделал все нужные распоряжения. Он поставил одно горное орудие перед селением, под прикрытием роты пехоты, для обстреливания главной башни, занял с боя ротою пехоты и частью милиции лесистое возвышение влево, оставил в ауле две роты, а четыре — при горном орудии — в версте позади, для обеспечения отступления. На укрепление были двинуты две роты, под начальством навагинского полка подполковника Быкова, а часть милиции, под командою куринского полка маиора Мезенцева, в обход слева. Егерям пришлось пробираться почти поодиночке, под метким огнем, но так как посланная влево одна рота куринцев уже заняла лесистые высоты, то неприятель, не выждав удара, обратился в бегство: только горсть отчаянных мюридов, с Ташов-хаджи во главе, попыталась было удержаться во внутренней башне, но почти все они были переколоты штыками. Таким образом, с укреплением было покончено: оно разрушено, а селение сожжено, но влево, у куринцев, все еще шла горячая перестрелка. В 8-мь часов вечера полковник Лабынцев начал отступать, прикрываясь четырьмя ротами, при горном орудии, [20] под командою кабардинского полка маиора Рудакова. Как только горцы заметили наше движение, то начали действовать смелее и отчаянно бросились на арриергард, когда отряд начал втягиваться в дефиле. Кабардинцы встретили атакующих беглым огнем и отбросили их штыками. Не смотря однако на это, натиски прекратились только по выходе из леса последней роты. Колонна возвратилась к главным силам когда уже стемнело, потеряв убитыми 10-ть нижних чинов, ранеными 1 штаб, 4-х обер-офицеров (Куринского полка маиор Мезенцев и подпоручик Винников, кабардинского полка подпоручики Энкман и Мачинин и артиллерии капитан Сирьяни.) и 39-ть нижних чинов и 7-мь контуженных рядовых — из них более половины при отступлении. Таким образом Ташов-хаджи был нанесен второй чувствительный удар в главном его убежище. Этим исчерпывалась цель движения в Ичкерию, а потому отряд, вечером 13-го числа, по разорении аула Билитли особою колонною из 2-х баталионов куринцев и сотни казаков, при взводе казачьих орудий, под командою подполковника Цыклаурова, выступил от Рагонкаж обратно в кр. Внезапную. Для этого был избран путь долиною Яман-су до с. Буна-юрт. Движение ото было прикрыто боковыми колоннами, направленными по лесистым горам: левою — полковника Пулло — из 1-го и 4-го куринских баталионов, двух горных, одного казачьего орудий и милиции, и правой — полковника Лабынцева — из 1-го и 2-го баталионов кабардинцев и сотни линейных казаков, при двух горных орудиях. В арриергарде шел 2-й баталион куринского полка, с двумя конными орудиями. Чтобы скрыть от неприятеля хотя начало нашего отступления, с позиции снялись ночью, с соблюдением строжайшей тишины, и, сперва обоз, а за ним и весь отряд успели благополучно спуститься к руслу [21] р. Яман-су. Горцы заметили исчезновение отряда только тогда, когда солнце поднялось уже довольно высоко и войска в полном порядке двигались тремя колоннами. Раздосадованный неприятель бросился за арриергардом и начал охватывать его с флангов. Завязалась жаркая перестрелка. Медленно двигалась главная колонна по руслу реки, так как постоянные остановки обоза ее задерживали. Тем временем арриергарду приходилось выдерживать не один отчаянный натиск горцев, бросавшихся очертя голову в шашки, не обращая никакого внимания даже на картечь. Особенно жарко было в арриергарде при продолжительной остановке, вследствие подъема около с. Балан-су на правый нагорный берег реки. Куринцы более часа простояли неподвижно на месте, по временам бросаясь в штыки на дерзко наседавшего врага. Наконец, когда все войска вытянулись на подъем, левая боковая колонна сменила арриергард, приняла на себя последнюю отчаянную атаку и отразила ее, благодаря стойкости наших артиллеристов: горцы были уже в пятнадцати шагах от орудий и тогда только толпу, почти в упор, осыпали картечью. Все смешалось, побежало и более уже не осмеливалось нас преследовать. При отступлении этом мы потеряли 6-ть нижних чинов убитых, 1-го штаб, 4-х обер-офицеров (Углицкого егерского полка маиор Слоновский, генерального штаба штабс-капитан Шульц, кабардинского полка поручик Кононов, прапорщик Ставицкий и кавказского линейного № 6-го баталиона прапорщик Боборыкин.) и 49-ть нижних чинов раненых и 8-мь контуженных. После короткого привала на поляне у берега Яман-су, отряд спокойно двинулся далее одною походною колонною, переправился на правый берег реки и стал на ночлег у с. Ярык-су-Аух. На другой день, 15-го мая, войска возвратились в свой лагерь под Внезапной. Злополучный Ташов-хаджи бежал в Беной. Вслед [22] за ним туда же прибыл — хотя правда уже поздно — андийский кадий Галбац, с партиею, на поддержку наибу. Два шамильских вождя не замедлили поссориться; между прочим, Галбац упрекал Ташов-хаджи в трусости, а последний всю вину с своей головы сваливал на ичкеринцев, якобы относившихся с преступным равнодушием к общему делу борьбы с гяурами. Так ли было или иначе, но Галбац увидел ясно, что в Ичкерии ему уже делать нечего и поспешил обратно в Анди. После испытанных Ташов-хаджи неудач, популярность его сильно поколебалась; многие аулы, видя горькую судьбу соседей, в ответ на прокламацию генерал-лейтенанта Граббе (приложение XIV), заявили готовность покориться. Таким образом, результатами экспедиции и истребления ближайших к плоскости ичкеринских аулов — притонов и сборных пунктов для горцев — было то, что покорные нам племена и самая линия могли быть — хотя на время — спокойными, а генерал-лейтенант Граббе мог приступить к действиям в северном Дагестане, не опасаясь уже за свой тыл. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 9. 1885 © текст - Юров А. 1885 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). IX. План экспедиции в северный Дагестан. Выступление чеченского отряда из Внезапной. Дело у с. Буртунай. Двухдневный штурм и взятие Аргуани. Занятие сс. Чирката и Ашильты; устройство моста через Койсу при первом из них. Прибытие транспорта с провиантом и боевыми запасами. Первая рекогносцировка оплота Шамиля и первая его вылазка. Начало блокады и осады Ахульго. Для нанесения решительного удара Шамилю разгромом оплота его — Ахульго можно было двигаться или из Темир-Хан-Шуры через Аварию и Койсубу, или из Внезапной через Салатау и Гумбет. Первый путь был самый короткий и легкий: из Шуры было вполне надежное сообщение с Авариею через Бурундук-кале и Зыряны. От Цатаныха отделялась вправо хорошая дорога на гору Бетль, у подножия которой лежало Ахульго. Со стороны же Внезапной идти приходилось гораздо дальше (Около 80-ти верст.), с большими затруднениями, и но землям непокорных племен. До селения Инчхе шли две дороги: через хребет Гебек-кала и берегом Сулака, через миатлинскую переправу. Далее предстояло перевалить через лесистые хубарские высоты, представлявшие все удобства для упорной обороны, и, по плоскости Дюз-тау, мимо с. Гертме, достигнуть горы Соук-Булах. Затем, по каменистым, безлесным и обрывистым горам, добравшись до переправы через андийское Койсу у Чирката, надо было еще подняться на отвесные скалы левого берега к Ашильте. Не смотря однако на все это, последнее направление и было избрано генералом Граббе для движения, на том основании, что прежде взятия Ахульго, необходимо было подготовить удар, разгромив горцев везде, где только случится их встретить, поколебать обаяние силы и [24] уверенность в непобедимости Шамиля и, таким образом, лишить его содействия обществ левой стороны андийского Койсу. Помимо всего этого, поражение неприятеля именно в Салатау и Гумбете должно было иметь непосредственными результатами обеспечение спокойствия на линии, у кумыков и в шамхальстве. 21-го мая генерал-лейтенант Граббе выступил из Внезапной для операций против Шамиля (В состав отряда входили 2 баталиона кабардинского, 4 баталиона куринского полков, две сотни конных, три — пеших казаков, две сотни горской милиции, конвойная команда и саперная рота, при 8-ми пеших и 4-х конных орудиях.). Войска двинулись прямо через хребет Гсбек-кала, направив обоз через Миатлы. Тою же кружною дорогою должны были прибыть в отряд и три баталиона апшеронцев, при 4-х орудиях, из шамхальства. Четвертый баталион оставался в северном Дагестане для снабжения всем необходимым Хунзаха, а впоследствии доставления запасов на гору Бетль, так как в экспедиционных войсках провианта имелось лишь на время следования по Салатау и Гумбету, с переправою же через андийское Койсу необходимо было базироваться через Зыряны на Шуру. О неприятеле генерал Граббе не имел никаких положительных сведений: по словам лазутчиков, гора Буюн-Баш (не далее 6-ти верст от Внезапной, на границе Салатау) была занята горским пикетом. Шамиль продолжал волновать салатавцев, но малоуспешно, так как один только Буртунай открыто призывал к себе имама, остальные же селения колебались, боясь русских, и готовились разбежаться при нашем приближении. Генерал Граббе, узнав об опасениях горцев, отправил к ним две прокламации (приложение XV), которые подействовали весьма благоприятно на большую часть селений Салатау, успокоив их [25] насчет наших намерений и действий при предстоящем движении. Оставив Внезапную, чеченский отряд беспрепятственно перевалил по узкой лесной тропе через хребет, отделяющий Салатау от земли кумыков, и, спустившись в долину р. Тала-су, расположился лагерем между сс. Инчхе и Костала. Здесь присоединилась колонна с обозом, отправленная из крепости еще накануне, а на другой день прибыли два баталиона апшеронцев, с 4-мя орудиями. 3-й баталион этого полка не мог выступить из Шуры ранее 23-го, так как находился в Ирганае в то время (20-го мая), когда генерал Пантелеев получил приказание о высылке апшеронцев к чеченскому отряду. Таким образом, к вечеру 22-го мая, у Инчхе сосредоточились 8-мь баталионов пехоты, рота сапер, две сотни конных, четыре — пеших казаков и две сотни горской милиции, при 17-ти орудиях, всего 6616 штыков и шашек. Благодаря лесистым высотам, окружавшим наш лагерь, ночью горцы подползли к нашей охранительной цепи и завязали с нею перестрелку, впрочем не причинившую нам особенного вреда: из строя выбыли один убитый и три раненых рядовых. 23-го числа, не дождавшись 3-го апшеронского баталиона, отряд двинулся далее, но, по затруднительности подъема на хубарские высоты, успел пройти не более 5-ти верст. Неприятель не показывался, не смотря на все выгоды местности для обороны. Войска стали биваком на возвышенном плато Дюз-тау, за Хубаром. Разбежавшиеся было жители аула, увидев, что дома их остаются целыми, начали мало по малу собираться и клялись, что не поднимут против нас оружия. Однакож, от них трудно было добиться каких-нибудь положительных сведений о Шамиле. Говорили, напр., что он лично в Чиркате, а на помощь буртунаевцам [26] выслал лишь небольшую партию, то же самое подтвердил и старшина черкеевский, Джамал, приехавший к генералу Граббе. 24-го мая утром, густой туман окутывал еще все окрестности, как наши войска уже двинулись на Гертме. В авангарде шла вся кавалерия, поддержанная баталионом куринцев и ротою сапер, при 4-х орудиях. Дорога пролегала по открытой плоскости, между лесистой балкой с одной (левой) стороны и недоступным теренгульским оврагом е другой: затем, через овраг, по необыкновенно крутым спуску и подъему вела в с. Буртунай. Повернув направо, наши передовые казачьи разъезды заметили несколько горцев и увязались за ними, надеясь захватить в плен, но были внезапно встречены огнем. Густой туман не позволил рассмотреть численности неприятеля, а пока подошел куринский баталион, от горцев и след простыл. Но вскоре, когда туман рассеялся, глазам нашего авангарда представились толпы пеших и конных, со множеством белых значков, усеивавшие всю плоскость за Теренгулом. Самый овраг также был занят, так как из него то здесь, то там трещали выстрелы. Оказалось, что сам Шамиль, с партиею до 4-х тысяч гумбетовцев, андийцев, чамалалцев, богулялцев и каратинцев, занял фланговую позицию, с целью ударить нам в тыл, если бы мы продолжали движение прямо на Соук-Булах. Взвесив все шансы и приняв в соображение всю важность морального эффекта, если бы удалось разбить огромное скопище, руководимое лично Шамилем, Граббе, не смотря на вероятную не малую убыль при атаке такой крепкой позиции, решил штурмовать ее безотлагательно с фронта, оставив для прикрытия вагенбурга 1-й и 3-й баталионы куринцев и 3-й баталион апшеронцев, при 5-ти орудиях. Артиллерия снялась с передков над самым обрывом [27] и открыла огонь; с первыми же выстрелами ее, двинулся влево, частью в охват, генерал-лейтенант Галафеев с четвертыми баталионами куринцев и апшеронцев, при взводе горных орудий. Завязалась жаркая перестрелка, и, не смотря на всю трудность спуска и подъема, левая колонна, шаг за шагом, неудержимо подавалась вперед, штыками выбивая неприятеля. Видя, что у Галафеева дела идут успешно, Граббе направил в охват справа, левее дороги к Буртунаю, 2-й баталион куринцев, с их полковым командиром полковником Пулло. Наконец двинулся вверх по извилистой тропинке и полковник Лабынцев с двумя баталионами кабардинцев, тащивших на руках два горных орудия. Момент для атаки с фронта был выбран очень удачно: заметив обходные колонны, горцы разом прекратили перестрелку и поспешно отступили, чтобы не быть захваченными в овраге. Между тем, кабардинцы с большим трудом взобрались на другой берег пропасти и вслед затем подняли и горный взвод, тотчас ударивший картечью в густые толпы горцев. Оне заколебались, закружились на месте и вслед затем бросились к Буртунаю, против своего обыкновения даже бросая тела убитых. Желая довершить поражение неприятеля, генерал-лейтенант Граббе, не ожидая перехода через овраг всего отряда, двинулся вслед за отступавшими с 3 1/2 баталионами пехоты, собственным конвоем и двумя горными орудиями, но горцев нельзя было уже настигнуть: они поспешили рассеяться по ближайшим балкам, не думая удерживать за собою Буртунай, представлявший все средства к упорной обороне. Селение, оказавшееся пустым, было занято и к вечеру зажжено. Между тем подошли и остальные войска и расположились вокруг аула. Шамиль направился в Чиркат. Мы потеряли в этом бою 4-х убитых и 35-ть раненых нижних чинов; неприятель понес огромный урон [28] от действия картечи; в числе убитых находились преданнейшие мюриды Шамиля, главный же его сообщник, Сурхай-кадий, был ранен. Во время дела прибыл через миатлинскую переправу третий баталион апшеронского полка, доведя численность отряда до 8000 человек. 25-го и 26-го мая отряд двигался к горе Соук-Булах двумя колоннами: генерал Пантелеев, со всеми тяжестями, под прикрытием 3-х баталионов и 5-ти орудий, шел по прямой дороге, левее оврага Теренгул, а остальные войска — по другой стороне. 17-ть верст подъема по голым каменистым утесам едва проходимою тропинкою, которую с огромными усилиями приходилось разрабатывать чуть не на каждом шагу, не перестававший дождь, недостаток в воде и топливе, по мере подъема усиливавшийся холод, гололедица в мае месяце и, наконец, снег на вершине Соук-Булаха — вот те невзгоды, с которыми пришлось бороться нашим молодецким войскам на этом двухдневном переходе. Люди измучились вконец, но не потеряли бодрости и были готовы к новым, еще более тяжким испытаниям. Взобравшись на вершину Соук-Булаха, отряд должен был оставаться двое суток в снегу, пока шла разработка кыркского спуска порохом и киркою. 27-го числа могла уже спуститься к подошве часть пехоты, а на другой день — за ней последовала артиллерия и часть тяжестей и, таким образом, мы вступили в Гумбет. Отряд расположился на небольшой площадке - одном из уступов южного склона хребта; вправо открывалась долина с дорогою в Мехельту и Анди; перед фронтом нашего лагеря лежала, крутая и глубокая балка, влево суживающаяся. Дальнейший путь, предстоявший нам до андийского [29] Койсу через с. Аргуани, пролегал по краю балки, а затем у подошвы почти отвесного хребта, пересекающего Гумбет, между сс. Мехельта и Аргуани. Вершина хребта была занята горцами, готовившимися забросать дорогу огромными камнями. Местность известна была нам только по расспросам. Так как получено было сведение, что нас на марше ожидают большие затруднения, и что Аргуани сильно укреплен и занят Шамилем, с огромною партиею, то решено было выступить далее налегке, оставив тяжести у спуска Кырк, под прикрытием 3-го баталиона апшеронского полка, при 5-ти орудиях, под командою маиора Тарасевича. Для большего обеспечения вагенбурга, он был прикрыт временным укреплением, названным Удачным. Генерал Граббе не трогался с места до 29-го мая. За это время продолжалась разработка спуска и дальнейшей дороги; был отправлен летучий отряд для истребления сел. Артлух и доставления оттуда дров; 28-го и частью 29-го чисел спустился с Соук-Булаха обоз и поместился в не совсем еще оконченном укреплении. 29-го, после полудня, отряд двинулся к с. Данух, выслав вперед авангард из саперной роты и одного баталиона для разработки дороги. Для обеспечения себя справа, от горцев занявших гребень хребта, Граббе приказал выставить впереди оставленного нами бивака 5-тиорудийную батарею. Не смотря на большой угол возвышения, несколько удачных гранат разогнали неприятеля и колонна спокойно прошла по самым опасным местам. Влево был выслан баталион, следовавший балкою, по едва проходимой тропинке. Не встретив сопротивления, голова отряда достигла перевала через гору Шугу-Меер, в 6-ти верстах от Соук-Булаха. Селение Данух, брошенное жителями, тотчас было занято двумя баталионами, при взводе орудий, для снабжения войск дровами и даже водою. Только с наступлением совершенной [30] темноты подтянулся хвост колонны: до того узка и затруднительна была дорога. Ночью же едва успевшие вздохнуть саперы и команды рабочих были высланы вперед для разработки спуска с горы Шугу-Меер и дальнейшего пути к Аргуани. Работы эти были окончены к полудню 30-го числа и тогда весь отряд двинулся одною колонною к Аргуани. Нужно было пройти всего 6-ть верст, но дорога была в таком дурном состоянии от шедшего несколько дней проливного дождя, что войска достигли селения не ранее 4-х часов пополудни. Здесь, полагаясь на неприступность селения, которое нельзя было обойти, Шамиль, как впоследствии оказалось, сосредоточил до 16,000 человек из племен обитавших между рр. аварским Койсу, Сулаком и Аргуном. Часть скопища занимала селение, остальные же, по преимуществу андийцы, усеивали горы к стороне с. Мехельта. Если бы все наши усилия разбились об укрепленное селение, защищаемое отчаянными мюридами, то отряд очутился бы в критическом положении, имея в тылу дефиле. Таким образом, удачный штурм Аргуани составлял условие sine qua non успеха всей экспедиции. Сведения о неприятельских намерениях и о местоположении селения были весьма неопределенны. Со стороны Дануха последнее казалось совершенно неприступным, вследствие расположения своего на краю почти отвесной скалы; в селение вела только одна тропинка, высеченная в скале зигзагами. Прочные каменные сакли были раскинуты амфитеатром, представляя все удобства для упорной обороны многоярусным огнем. Наружную ограду составлял сплошной ряд сакль, с плоскими крышами, бойницами и башнями. Все это предвещало, что если штурм и окончится благополучно, то успех будет куплен ценою массы русской крови;— но, как мы видели выше, [31] начальнику отряда не приходилось выбирать, а тем более колебаться. Окинув взором местность, генерал-лейтенант Граббе сделал все распоряжения для штурма селения. 8-мь орудий и команда с конгревовыми ракетами стали на возвышенной площадке, на ружейный выстрел от аула, за складкою местности, под прикрытием баталиона куринцев и спешенных казаков. Истинная атака была направлена на оба неприятельские фланга, для чего вправо, со стороны Мехельты, были посланы два баталиона кабардинцев, с горскою милициею, при двух орудиях, под командою полковника Лабынцева; влево же — 3-й и 4-й баталионы куринского полка, с полковником Пулло. Для связи между главными силами и правою колонною, которой предстоял кружный обход, вправо был выдвинут 4-й баталион апшеронского полка. И Лабынцеву и Пулло пришлось самим отыскивать тропинки по крутым горам и оврагам. Для демонстрации с фронта, по дороге от с. Данух (с севера) был двинут первый баталион апшеронского полка, под начальством генерал-маиора Пантелеева. Обоз, под прикрытием одного куринского баталиона и двух орудий, был оставлен на дороге, вне сферы огня из селения Аргуани, и стянут в вагенбург. В 5-ть часов вечера загремели наши орудия, но не могли нанести особого вреда неприятелю, укрытому за толстыми стенами и утесами: он засыпал пулями 1-й апшеронский баталион, приблизившийся к селению. Между тем, 4-й баталион того же полка успел достигнуть узкого гребня, отделяющегося от горного хребта со стороны Мехельты и примыкающего к аулу и смело двинулся вперед, справа рядами. В некотором расстоянии от аула гребень оказался перерезанным глубоким рвом, впереди которого была возведена круглая, низкая башня с бойницами. Не смотря на трудность подступов и убийственный огонь горцев, апшеронцы бросились в [32] штыки и так быстро ворвались в башню, что гарнизон ее частью был переколот на месте, частью же, при бегстве, в рву. Заняв укрепление, баталион, не имея сведений о том, что происходило по сторонам, не решился двигаться далее без особого приказания. Между тем боковые колонны все еще тянулись длинными лентами по крутым горам, с большим трудом втаскивая на людях орудия. Полковник Пулло, спустившись с высот, вышел на дорогу из Чирката и двинулся было по ней к Аргуани. Но далее приходилось наступать по крутому подъему, под перекрестным огнем с выдающихся подобно бастионам частей аула. Атака с этой стороны оказывалась невозможною. Колонна полковника Лабынцева также спустилась наконец на мехельтинскую дорогу. Расположив один баталион, в ротных колоннах, в виде заслона против горцев, занимавших высоты со стороны Мехельты, Лабынцев, с другим баталионом, двинулся на западный исходящий угол селения, оказавшийся, относительно, удободоступным, но с такою горстью людей не мог и думать о штурме многолюдного аула, особенно перед вечером, в пасмурную, дождливую погоду. Наступившая ночь заключила первый, подготовительный период боя. Войска пока остались на своих местах, в полной готовности ко всяким случайностям, а между тем в отрядном штабе кипела работа: на основании прибывавших донесений о действиях колонн, генерал-лейтенант Граббе составил новую диспозицию, соображенную с местностью, для доведения до конца начатого дела. Главный удар подготовлялся с правого фланга, для чего полковнику Лабынцеву посылались 1-й и 2-й баталионы куринского полка, при 4-х горных орудиях. 1-й баталион кабардинцев должен был по-прежнему оставаться фронтом к Мехельте. 4-й апшеронский и 4-й куринский баталионы, порученные [33] полковнику Пулло, при содействии огня двух горных орудий должны были наступать вдоль по гребню, от укрепления взятого апшеронцами. На левом фланге нашего боевого расположения оставлен был один 3-й баталион куринского полка, для привлечения на себя внимания неприятеля, а при удачном исходе штурма — преграждения горцам пути отступления на Чиркат. С этою же последнею целью были направлены правее колонны Лабынцева конные казаки и горская милиция, под командою маиора Власова. Не смотря на полную необходимость отдыха перед предстоявшим тяжелым штурмом сильного по природе, искусственно укрепленного и хорошо обороняемого селения, войскам не пришлось сомкнуть глаз во всю ночь. Некоторым частям приходилось переместиться на пункты, указанные новою диспозициею, да и горцы не переставали нас тревожить. Андийцы несколько раз спускались с гор и бросались в шашки на цепь 1-го кабардинского баталиона, но эти попытки разбились о наши штыки. Мало того, показались партии по дороге из Дануха, и в тылу отряда, в вагенбурге, завязалась перестрелка. Томительно было для всех ожидание рассвета. Едва занялась заря, как артиллерия начала бомбардировать селение. Эта артиллерийская подготовка не была продолжительною: войска рвались в бой и, по данному сигналу, быстро двинулись на приступ. В правой колонне, 2-ые кабардинский и куринский баталионы бегом спустились в балку и, под жестоким огнем из всех сакль, начали взбираться в селение. В то же время 1-й баталион куринского полка был направлен, по левой стороне ручья, на передовые завалы, из которых горцы анфилировали штурмовые колонны. Завалы были заняты отчаянными мюридами, готовившимися дорого продать свои головы. Убийственным огнем была встречена колонна и линию завалов и селение заволокло дымом; наши ряды редели, но, [34] тем не менее, закаленные в делах баталионы грозно, неудержимо двигались вперед. Видя, что огонь нас не останавливает, горцы произвели контратаку. С шашками наголо и с кинжалами в зубах они врывались в средину нашего строя и гибли на штыках. Отбросив мюридов, кабардинцы и куринцы по пятам их ворвались в аул, не смотря на отчаянную оборону, и заняли передние ряды сакль. Почти одновременно, с другой стороны проникла колонна Пулло. Все это было делом нескольких мгновений, но торжествовать победу было еще рано: нас ожидали все ужасы упорного боя внутри селения, на улицах и за обладание каждою саклею, так как гарнизон решился защищаться до последней капли крови. Солдаты бросились по домам и началась кровавая драма, не поддающаяся никакому описанию. Не смотря на то, что к 9-ти часам утра в нашей власти было уже более половины аула и даже плоские крыши тех сакль, в которых защищались мюриды,— еще целый день, до самой ночи, продолжалась резня. Наконец, дм того, чтобы очистить дома, начали пробивать отверстия в крышах и бросать внутрь горючие вещества, ручные гранаты и зажигать балки. В особенности много хлопот было с башнею, в несколько этажей, на восточной окраине селения. Принуждены были втащить на крыши ближайших домов два горных и два казачьих орудия для пробития бреши; но и после этого горцы продолжали отчаянно обороняться, ночью же, не смотря на строгую блокаду аула, бежали. Немногим из них удалось спастись: одни были положены на месте пулями и штыками нашей передовой цепи, другие, в темноте, сорвались с кручи в пропасть. Гарнизон селения почти весь был уничтожен, незначительная часть его бежала и только 15-ть человек сдались в плен. К рассвету 1-го июня все было кончено и начальник отряда въезжал в дымящийся и залитый кровью Аргуани. [35] Двухдневный блистательный бой, как и следовало ожидать, не мог обойтись дешево: из строя выбыло — убитыми 6-ть штаб и обер-офицеров (Кавказского саперного баталиона подпоручик барон Гейсмар, кабардинского полка капитан Балаш, прапорщик Зеленский, куринского полка подполковник Яковенко, поручик Склебинский и прикомандированный к этому полку орденского кирасирского полка поручик Турбин.) и 134 нижних чина, ранеными 1 генерал, 23 штаб и обер-офицера (Командир 1-й бригады 19-й пехотной дивизии генерал-маиор Пантелеев, апшеронского полка штабс-капитан Левашов, поручики Тауст и Лункевич, прикомандированные к полку — навагинского полка подполковник Быков и оренбургского линейного № 1-го баталиона поручик Кильгин; кабардинского полка поручик Афанасьев, прапорщики барон Франк, Ставицкий, Казначеев, куринского — маиор Новицкий, капитаны Пулло 2-й, Толмачев, подпоручики Сорнер 2-й, Бердяев, прапорщики Попов 1-й, Гоубвальд, прикомандированные к полку — л.-гв. конно-гренадерского полка поручик Маслов, ново-архангельского уланского полка поручик Коробчевский, прикомандированный к моздокскому казачьему полку состоящий по кавалерии ротмистр Зоммер, адъютант командующего войсками штабс-капитан Викторов, адъютант министра финансов штабс-ротмистр Минквиц, генерального штаба штабс-капитаны барон Вревский и Здельгейм.) и 471 нижний чин, 5-ть контуженных обер-офицеров (Кабардинского полка поручики Козинцев, Переслегин, подпоручик Щербаков, прикомандированные к куринскому полку днепровского пехотного — поручик Звягинцев и бутырского — поручик Красович.) и 6-ть без вести пропавших нижних чинов. Неприятель понес огромную потерю, около 2,000 человек, как оказалось впоследствии. В наших руках осталось до 500 тел; масса трупов лежала в балке, где наскочила на бегущих наша кавалерия. Особенно сильно потерпели богулялцы и кялалалцы, выказавшие в бою не мало доблести; напротив, андийцы, остававшиеся все время лишь зрителями боя и скрывшиеся тотчас как обнаружились его результаты,— отделались незначительным уроном. Взятие Аргуани открыло нам свободный путь к Ахульго, где заперся Шамиль с лучшими мюридами, но отряд принужден был еще четыре дня оставаться на месте, до [36] возвращения колонны (Из 1-го баталиона апшеронского и 2-го — куринского полков, при 2-х горных орудиях, под командою подполковника Цыклаурова.), посланной в укр. Удачное с больными и ранеными. Все ото время войска занимались уборкою тел, уже разлагавшихся и заражавших воздух, и разрушением селения, состоявшего более чем из 500 сакль, с толстыми каменными стенами, и огромных завалов. К вечеру 3-го июня едва успели сжечь деревянные части домов, кой-где разрушить каменную кладку и расчистить узкий проход для отряда между развалинами. За блистательный штурм Аргуани генерал Граббе был назначен генерал-адъютантом, генерал-маиор Галафеев произведен в генерал-лейтенанты, а Лабынцев и Пулло — в генерал-маиоры. 4-го июня отряд выступил к Чиркату; движение было крайне медленно, так как на каждом шагу приходилось разрабатывать дорогу или же прокладывать ее вновь; верстах в 7-ми от Чирката пришлось и совсем остановиться для исправления крутого и местами обрывистого спуска к андийскому Койсу, для провоза артиллерии и тяжестей. Во всяком случае, желая воспользоваться впечатлением произведенным на окрестных жителей аргуанским боем, генерал Граббе послал 5-го числа для занятия Чирката полковника Лабынцева, с летучею колонною из двух баталионов кабардинцев и конных казаков, при 2-х горных орудиях. Лишь только было замечено это движение, как жители поспешно перебрались на правый берег реки и зажгли за собою мост. Аул был занят почти без выстрела. В тот же день пехота и горная артиллерия главных сил спустились на площадку, на половине спуска к Койсу, а 6-го числа к ним присоединились легкие орудия и тяжести. Вечером, на отдаленной вершине, за Койсу, взвилась ракета: [37] этим сигналом генералу Граббе сообщалось о появлении на Арактау милиции Ахмет-хана мсхтулинского, которому предписано было овладеть мостом у Ихали и несколькими сотнями действовать к Ашильте. К последнему же пункту должен был возможно скорее двигаться и шамхал тарковский, с целью, между прочим, обеспечить транспорт с боевыми и продовольственными запасами, шедший из Шуры с конвоем из 2-го баталиона апшеронского полка, при 2-х горных орудиях, под начальством полковника Попова. Открыть новое сообщение через Зыряны с Шурою для нас было вполне необходимо, так как путь к укр. Удачному и кр. Внезапной были заняты неприятельскими партиями, перехватившими две наши почты, и отряд уже начал терпеть недостаток в продовольствии. Поэтому, 7-го июня, когда все войска стянулись к Чиркату и расположились в садах, вокруг селения, тотчас были приняты все меры к восстановлению переправы; материалы для моста начали заготовлять еще накануне. В то же время генерал Граббе старался всеми способами войти в сношение с полковником Поповым, ханом мехтулинским и шамхалом тарковским, посылая одного нарочного за другим. Попову и шамхалу предписывалось скорее спустить транспорт с горы Бетль к Ашильте и содействовать устройству перехода через реку, Ахмет-хану же — овладеть ихалинскою переправою, весьма удобною для устройства моста, чтобы, в случае нужды, хотя ею воспользоваться. Но Попов многих приказаний не получил, а шамхал и хан не решались без поддержки войск приблизиться к грозному Ахульго. На другое день, в виду изложенного и того, что постройка моста вследствие местных условий (У Чирката река имеет до 20-ти сажен ширины, значительную глубину и необыкновенную быстроту течения. К этому следует прибавить еще каменистый грунт дна, не позволяющий вбивать сваи.) не могла быть [38] произведена с необходимою быстротою, генерал Граббе — для связи с Ахмет-ханом — составил летучий отряд (Из 1-го и 3-го баталионов куринского полка и всей кавалерии, при двух горных орудиях.), под командою флигель-адъютанта полковника Катенина, которому предписал двинуться вверх по левому берегу Койсу, захватить остатки разрушенного сагрытлохского моста, постараться скорее соединиться с мехтулинскою милициею и двинуться обратно вниз по высотам правого берега реки, на Ашильту, для облегчения возведения чиркатского моста занятием противуположного берега и разработки дороги от этого места к Ашильте. Катенин двинулся по узкой, едва проходимой тропинке, под выстрелами с другого берега, преодолевая чрезвычайные трудности: разобранные орудия тащили на руках, кавалерия принуждена была спешиться. Тем не менее, к 3-м часам пополудни колонна достигла Сагрытло, в полчаса восстановила переправу бревнами и балками из ближайших сакль и расположилась биваком на ночлег по обоим берегам. 9-го июня, с рассветом, войска вытянулись на высоты правого нагорного берега, но едва успели отойти несколько от переправы, как вдруг показались горцы, до сих пор притаившиеся в окрестных ущельях и, охватив колонну с флангов и тыла, завязали перестрелку, укрываясь за кустами и утесами вдоль дороги. Не обратив на это внимания, флигель-адъютант Катенин спешил к Ашильте и, обстреляв ее картечью, обратил в бегство довольно большую партию и занял селение с потерею одного убитого, 3-х раненых и одного утонувшего нижних чинов. Вскоре прибыли туда же шамхал и Ахмет-хан с милициею. Таким образом мы уже владели обоими берегами андийского Койсу. Катенин тотчас приступил к разработке дороги к мосту. [39] 10-го июня, к общей радости голодного отряда, к переправе было доставлено несколько вьюков провианта; так как мост не был еще готов, то кули были перетянуты через реку на канатах. В тот же день была произведена рекогносцировка Ахульго, по левому берегу Койсу, двумя баталионами, при четырех орудиях, и получено первое понятие об этом грозном оплоте Шамиля. Заметив, что мы рекогносцируем замок, имам решил и сам поближе рассмотреть наше расположение: он сделал вылазку, атаковал мехтулинскую милицию и успел уже выгнать ее из ашильтинских садов, как полковник Катенин послал на выручку Ахмет-хану три роты пехоты, заставивших неприятеля убраться восвояси. К вечеру 11-го июня, наконец был готов обыкновенный “кавказский" мост, без промежуточных устоев, типа обыкновенно употребляемого горцами в Дагестане, при устройстве переправ через свои быстрые и довольно широкие горные реки. Очевидно, что опираясь лишь на оба берега, он не мог быть особенно прочен, а потому орудия приходилось перетягивать на канатах, людьми. На другой день отряд перешел по этому “живому" мосту и, с трудом поднявшись на нагорный берег, расположился в садах, за разобранным на дрова и мостовые материалы с. Ашильта. Для охранения с такими трудами устроенной переправы, она была прикрыта двойным тет-де-поном из наскоро устроенных завалов, занятым 1-м апшеронским баталионом, при взводе легких орудий. На левом берегу пока оставлены были все тяжести и парк с прикрытием из 1-го и 2-го баталионов кабардинского полка, при двух казачьих и 1-м горном орудиях, под начальством полковника Лабынцева. Впоследствии, когда тяжести были переправлены на правую сторону Койсу, колонна Лабынцева [40] расположилась на высотах против замка, для обстреливания его с левого берега. Пока происходили все эти передвижения, шамхал от имени начальника отряда вел переговоры с гимринцами, перепуганными нашим приближением и решившимися принести покорность, хотя и не искреннюю, а вынужденную обстоятельствами. Переговоры окончились благоприятно и тотчас дали весьма ощутительные для нас результаты: гимринский мост был исправлен и все курьеры посылались через Гимры. Итак, чеченский отряд подступил наконец к цели экспедиции — последнему убежищу Шамиля, и с 12-го июня началась блокада и осада Ахульго, составляющая одну из блестящих страниц летописи нашей полувековой борьбы на Кавказе с воинственными горскими племенами и грозною природою. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 9. 1885 © текст - Юров А. 1885 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). X. Современное состояние Ахульго. Препятствия для полной блокады замка. Расположение блокирующего отряда на правом берегу Койсу. Начатие осадных работ. Происки Шамиля для возбуждения к войне окрестного населения. Появление у нас в тылу скопища Ахверды-Магомы и нападение его на лагерь; поражение горцев у Ашильты и у сагрытлохского моста. Неудачная вылазка из Ахульго. Первый неудавшийся штурм сурхаевой башни; бомбардирование и овладение ею. Результаты. Перемещения войск, заложение новых батарей. Прибытие подкреплений из южного Дагестана. Первый неудавшийся общий штурм Ахульго. Наши огромные потери. Два огромных утеса, разделенных глубоким ущельем р. Ашильты и с трех сторон омываемых Койсу с совершенно отвесными каменистыми берегами — составляли так называемое старое и новое Ахульго. Площадки обоих утесов, суживаясь к югу, примыкают узкими перешейками к окружающим горам. К югу от нового Ахульго (правый, восточный утес) возвышалась отдельная остроконечная вершина, увенчанная башнею, названною по имени ее строителя — Сурхай-кадия — сурхаевою. Обрывистые берега Ашильты и Койсу были изрыты пещерами. Для сообщения между утесами, в том месте, где они сближались друг с другом; над пропастью около 20-ти сажень глубины было перекинуто несколько бревен; подобный же мост, по которому нельзя было идти без головокружения, был переброшен и через Койсу, против старого Ахульго. Не смотря на грозную, суровую и дикую природу, Шамиль не пренебрег и искусственными средствами защиты. Два узких гребня, которыми оба Ахульго примыкали с юга к окрестным горам, оборонялись каменными постройками, с глубоким впередилежащим рвом. В новом Ахульго, за передовою башнею, было устроено даже нечто в роде бастионного фронта в миниатюре: две каменные сакли с [42] бойницами, соединенные траншеею, обстреливали перекрестным огнем то ограниченное пространство, на котором была возможна эскалада, в случае падения сурхаевой башни. Передовые постройки были соединены крытыми, углубленными ходами с задними частями утесов, где находились жилища. На новом Ахульго было устроено даже целое селение, с бассейном посредине, в который вода была проведена по деревянному желобу, переброшенному через перекоп. Впрочем, в первый же день осады, осажденные сняли этот желоб и добывали воду с большим риском, спускаясь по ночам к Койсу или р. Ашильте. Все сакли построенные на Ахульго были углублены в земле и скрыты за изгибами местности. Края и скаты утесов были усеяны множеством завалов и подземных сакль. Постройки сурхаевой башни, состоявшие из нескольких отделений, были искусно маскированы огромными скалами и каменьями. Как видно опыт 1837-го года не прошел для Шамиля бесследно: вместо прежних высоких башен — теперь явились углубленные траншеи, и те немногие каменные постройки, которые были допущены горским инженером-самородком, не так-то легко было сбить артиллериею. К довершению всего сама местность не доставляла возможности выгодного расположения сильных батарей и, в то время, когда мы могли видеть только дула ружей и верхушки папах, горцы расстреливали нас почти на выбор. В Ахульго с Шамилем находилось около 4000 душ обоего пола, в том числе около 1000 под ружьем. Здесь были заключены заложники от менее надежных покорных имаму племен и вся награбленная им добыча. Сурхаева башня была занята сотнею самых отчаянных мюридов. Шамиль считал свои средства недостаточными и рассчитывал усилиться насчет ближайших племен, впрочем значительно поколебленных в приверженности к нему аргуанским разгромом. [43] Вероятно зная русскую пословицу: “куй железо, пока горячо", имам не желал дать ему особенно остынуть, а потому не ожидая полной и строгой блокады, поспешил отправить в Богулял — Ахверды-Магому, в Ихали — Сурхай-кадия и в Анди — Галбаца, напутствовав наибов энергическим заявлением, что в случае неуспеха их миссии они отвечают ему своими головами. Подобная фраза сурового горского владыки без всякого сомнения вызвала полное напряжение сил и способностей его сподручников и они, как увидим далее, достигли цели. Приблизившись к Ахульго, начальник отряда предполагал сначала блокировать его с обоих берегов Койсу и, с этой целью, оставил на левой стороне три баталиона с 5-ю орудиями (из них баталион и взвод орудий в прикрытии моста); но так как из 5-ти баталионов, перешедших реку, за выделением заслона (один баталион) к стороне с. Ихали, оставалось для содержания растянутой линии блокады только 4-ре баталиона, при 5-ти горных орудиях, а изолированное положение баталионов Лабынцева, по отдаленности переправы, было даже опасно, то решено было ограничиться обложением замка с юга. На решение это немало повлияла подробная рекогносцировка, произведенная 13-го июня, показавшая, что о штурме без предварительной подготовки нечего было и думать и что при блокаде, вследствие крайне пересеченной местности, между частями нельзя было установить взаимной поддержки на случай вылазок. 14-го числа все тяжести были перевезены к Ашильте и все войска сосредоточены на правом берегу Койсу. У переправы оставлены две апшеронские роты, получившие приказание расположившись на правой стороне, в тет-де-поне, снять с моста настилку. Расположение блокирующего отряда было следующее: левое крыло — по левую сторону р. Ашильты — две роты 1-го [44] и 4-й баталион апшеронского полка, при 4-х орудиях, центр — между рр. Ашильта и Бетль, на мысе — 1-й баталион куринского полка, при 2-х горных орудиях; на высотах, южнее сурхаевой башни — 4-й куринский баталион, также с 2-мя орудиями; правое крыло — на высотах восточнее сурхаевой башни — 2-й куринский баталион, с 4-мя орудиями и в ущельи, близь самого Койсу — 2-й апшеронский баталион (Прибывший из Темир-Хан-Шуры с транспортом.); у переправы — две роты 1-го апшеронского баталиона, с одним орудием; на высотах к стороне Ихали, к северу от Ашильты — два баталиона кабардинцев, при 2-х орудиях и южнее Ашильты, в садах,— аварская и мехтулинская милиция; на высотах, по обе стороны бетлинского оврага — налево — транспорт и парк, под прикрытием 3-го куринского баталиона, направо — табун, под прикрытием конных казаков и сборной команды от всех частей и, наконец, на высотах около поворота дороги к подъему па гору Бетль — тарковская милиция. С 13-го числа начались осадные работы и довольно скоро были устроены пять батарей: № 1-й — на гребне ведущем к старому Ахульго, на два орудия, для действий против передней части нового Ахульго; № 2-й,— на том же гребне, несколько ниже и левее, для обстреливания старого Ахульго из 2-х орудий; № 3-й — на высотах, левее ручья Бетль, на два орудия; потом этот взвод был перемещен в батарею № 4-й, вновь возведенную на горе к югу от сурхаевой башни, в № 3-м же остался один горный единорог; наконец, на высотах, к востоку от сурхаевой башни, была устроена для 4-х орудий батарея № 5-й. Материалом для батарей, за недостатком земли, служили туры, наполненные каменьями. Гораздо серьезнее оказались работы по устройству ходов сообщений, так как в иных местах [45] приходилось высекать дорогу в скалах. Особенно много трудов и забот положено было на устройство безопасного сообщения с батареями №№ 1-го и 2-го; путь этот пришлось прикрывать турами местами от огня с старого, местами — с нового Ахульго. К 18-му июня эти работы были окончены и с левого фланга поведена сапа от батареи № 2-й вдоль по гребню к старому Ахульго. С 9-го по 16-е июня у нас выбыло из строя: убитыми апшеронского полка штабс-капитан Кузовлев и 8-мь нижних чинов, ранеными апшеронского полка поручик Хорошилов, кабардинского — прапорщик Раевский и 28-мь нижних чинов. С началом блокады, в приказе по отряду от 12-го июня, войскам даны были подробные указания для действий. Предписано было по всей линии выставить посты и постепенно подвигая их вперед и располагая за изгибами местности, укрыто от огня, стеснять круг блокады. На ночь выставлять секреты пополам из солдат с отборными стрелками-милиционерами. Артиллерия должна была беспокоить неприятеля и день, и ночь, стреляя не только по укреплениям, но даже по кучкам людей. Для осадных работ, под руководством сапер, каждую ночь высылались от всех частей рабочие. Непосредственное начальство над всеми блокирующими войсками было поручено генерал-лейтенанту Галафееву; назначены были также начальники центра и обоих флангов. Местность около Ахульго настолько разнообразна и пересечена, что войска долго не могли с нею ознакомиться и действовали наугад. Каждый наш шаг вперед стоил сравнительно дорого, так как люди даже не умели применяться к местным закрытиям, а горцы были невидимы. В особенности вредила нам сурхаева башня, командовавшая окрестностями. По ночам обыкновенно перестрелка [46] усиливалась, так как горцы слышали явственно наши работы, да и сами, наконец, должны были спускаться за водою, под верным огнем наших передовых постов. Вскоре генерал Граббе мог убедиться, что Шамиль вовсе не был блокирован в Ахульго. Как только мы стянулись на правый берег Койсу, он тотчас восстановил переправу и начал сноситься с теми обществами, откуда мог рассчитывать на помощь и запасы продовольствия. Вскоре и Чиркат снова был занят горцами, каждую ночь беспокоившими наше мостовое прикрытие. Необходимо было полное обложение Ахульго, а для этого силы и средства отряда оказывались слишком недостаточными. Для систематических осадных работ, от которых только и можно было ожидать скорых результатов, не было ни достаточного числа орудий соответственных калибров, ни необходимого числа сапер, материалов и инструментов. Все старания наших артиллеристов оказывались бесплодными, так как повреждения легко исправлялись горцами - как было напр. с сбитыми нами верхними частями передних башен нового Ахульго,— а между тем бомбардировка поглощала массу зарядов, доставка которых была чрезвычайно затруднительна. Все запасы, продовольственные и военные, подвозились к отряду на вьюках, по недостатку перевозочных средств, в весьма ограниченном количестве, через Зыряны и Цатаных, и отвлекали конвоированием целый баталион из состава блокирующих войск. Наконец, трудно было заранее определить время нахождения отряда у Ахульго: оно могло оказаться и весьма продолжительным. В виду всего изложенного, генерал Граббе счел необходимым сделать следующие распоряжения: 1) о постоянном заготовлении в Шуре продовольствия и боевых запасов, устройстве пекарен, для перепечения муки в хлеб и сухари и о сосредоточении там военных запасов из разных пунктов, и 2) о [47] немедленной высылке к отряду 2-х легких орудий и 4-х мортирок, с двойным комплектом зарядов, из резервной № 2-го батареи 20-й артиллерийской бригады. Кроме того, начальник отряда просил корпусного командира генерал-лейтенанта Головина об усилении его несколькими баталионами из южного Дагестана. Так как к этому времени самурский отряд уже окончил с полным успехом действия в бассейне р. Самура, то к Граббе были отправлены три баталиона князя Варшавского полка и выслана в северный Дагестан часть военных и продовольственных запасов, оказавшихся в излишке на Самуре. В ожидании обещанного подкрепления, было признано необходимым по возможности сблизить между собою войска блокировавшие Ахульго; поэтому, 18-го числа, Граббе приказал 2-м апшеронским ротам, охранявшим переправу, сжечь мост и присоединиться к отряду. Приказание это дошло к ним лишь на рассвете другого дня. Пока приводились в исполнение различные распоряжения, направленные к возможному ускорению падения Ахульго, монотонный ход блокады был вдруг нарушен совершенно неожиданным нами нападением неприятеля извне. Грозные обещания и воззвания Шамиля и пропаганда высланных им из Ахульго доверенных агентов не остались без последствий: не только отдаленные общества, но даже гумбетовцы и андийцы решили подняться почти поголовно и идти на выручку своего имама. Ахверды-Магома, собрав многочисленное скопище в Карате и присоединив к себе у с. Монны андийцев и гумбетовцев, двинулся вперед; часть гумбетовцев пошла по левой стороне андийского Койсу, к Чиркату, с целью уничтожить наш мост, вся же остальная масса, более 3000 человек, 17-го и 18-го числа собралась в Ихали. Еще 17-го июня в отряде были получены сведения о [48] сборах в верхних обществах. Генерал Граббе не придавая этому пока особого значения, тем не менее предложил Ахмет-хану, 18-го в полдень, двинуться с милициею к сагрытлохскому мосту для наблюдения за Ихали, выставив в то же время пост к Ахкенту. Мехтулинцы двинулись почему-то не по нижней дороге, которою следовал отряд Катенина, а мимо лагеря шамхала, на бетлинскую гору, к Ахкенту, где и расположились на возвышенном плато на ночлег. Как только на милиционном биваке все успокоилось, скопище Ахверды-Магомы быстро перенеслось по нижней дороге от Сагрытло к Ашильте и, заняв высоты над последним селением, начало спокойно укреплять их завалами, на случай неудачи нападения. Шамильский наиб подошел с той стороны, с которой мы могли всего менее ожидать чего-либо, так как все знали о поручении данном аварской и мехтулинской милиции. Но последняя не дала знать начальнику отряда о появлении партии. Генерал Граббе, ничего не подозревавший, хотел на рассвете произвести новую усиленную рекогносцировку подступов к старому Ахульго. В виду этого, туда была придвинута ночью часть войск левого фланга, так что близь Ашильты, у подошвы гор, оставались лишь две роты кабардинцев. Даже главная квартира, с удалением Ахмет-хана, оставалась почти без всякого прикрытия. Еще оставалось несколько часов до рассвета, как, по инициативе начальника левого фланга линии, генерального штаба штабс-капитан Шульц, еще не оправившийся от тяжелой раны в ногу, полученной при начале экспедиции, с несколькими охотниками спустился в балку, отделявшую нашу позицию от старого Ахульго, с целью измерить ее глубину, определить крутизну спуска и подъема и сообразить средства, необходимые для устройства перехода. Едва наши смельчаки [49] начали спускаться с последнего уступа, в расстоянии пистолетного выстрела от передовых неприятельских построек, как горцы, заметив наше движение, открыли сильнейший огонь. Штабс-капитан Шульц тяжело был ранен пулею в верхнюю челюсть, охотники и следовавший в некотором отдалении за ними резерв отступили, но дело уже было сделано: балка осмотрена, причем оказалось необходимым для перехода через нее идти крытою сапою и заложить у подошвы башни мину. Итак, в эту ночь все сложилось в пользу неприятеля: он имел перед собою лишь две роты, о появлении его в тылу у нас никто не подозревал и, наконец, внимание войск было привлечено совсем в противуположную сторону начавшеюся с старого Ахульго перестрелкою. Но, к счастью для нас, горцы не сумели воспользоваться выгодною обстановкою. Только что все успокоилось, как еще до рассвета, за Ашильтою, громкое пение стихов из корана, огласившее ночной воздух, а затем редкие одиночные выстрелы горских винтовок дали знать нам об угрожавшей опасности. Прежде чем толпы Ахверды-Магомы успели спуститься с высот, навстречу им двинулись: влево — две роты апшеронцев, с 2-мя горными орудиями, а вправо — шесть рот кабардинского полка, при 1-м орудии, с генерал-маиором Лабынцевым во главе. Заняв сады, обе колонны начали сами взбираться на высоты, штыками опрокинули горцев и, по пятам их, ворвались в завалы, наскоро сложенные в ночь из камней и бревен. Изумленные решительным отпором, горцы очистили два передовые завала так поспешно, что не успели даже убрать тел, заколотых штыками. Но Лабынцеву приказано было приостановиться, чтобы дать время подойти другой колонне, усиленной подоспевшим баталионом куринцев, [50] конными казаками и горскою милициею, при двух горных орудиях, с генерал-маиором Пулло. Одновременное движение наших колонн, частью в охват флангов неприятельской позиции, поколебало горцев. Едва засверкали на высотах штыки левой колонны, как все скопище обратилось в бегство к сагрытлохскому мосту так быстро, что кавалерия посланная для преследования не могла его настигнуть. В два часа пополудни дело было кончено и войска Лабынцева и Пулло возвратились в лагерь. Пока происходил бой на правом берегу Койсу, другая партия горцев появилась на левой стороне реки, против нашего моста, который приказано было снять. Не смотря на сильный неприятельский огонь, апшеронские роты, охранявшие переправу, выполнили приказание и отошли в лагерь. К удивлению нашему, осажденные во время описанного боя ничего активного не предприняли. Наша потеря в этот день состояла из 7-ми убитых нижних чинов, 5-ти офицеров (Апшеронского полка прапорщик Ковалевский, кабардинского — поручик Переслегин, куринского — подпоручик Попов 3-й, генерального штаба штабс-капитан Шульц и л.-гв. семеновского полка подпоручик Рылеев.) и 54-х нижних чинов раненых, 1-го офицера (Кабардинского полка подпоручик Мисостов.) и 24-х нижних чинов контуженных и 2-х утонувших рядовых. С 16-го по 18-е включительно — выбыло из строя один офицер (Батарейной № 3-го батареи поручик Казимирский.) и 22 нижних чина ранеными и 5-ть рядовых контуженными. 20-го и 21-го июня осадные работы шли своим чередом. На правом фланге войска пододвинулись к сурхаевой башне. На левом — заложена новая батарея на два горных орудия — № 6-й, для обстреливания с близкого расстояния горских ретраншаментов и в особенности крытого пути на новом Ахульго. За эти дни мы потеряли 1-го убитого и 1-го раненого нижних чинов. [51] Отразив скопище Ахверды-Магомы, генерал-адъютант Граббе не хотел оставить его в таком близком соседстве с блокирующим отрядом: но для окончательного рассеяния угрожавшей нашему флангу и тылу партии нужно было без сомнения выделить сильную часть войск и тем ослабить на некоторое время блокаду. Это последнее обстоятельство вызвало различные изменения в размещении войск, которые предполагалось оставить на месте. Распоряжения по этому предмету заняли весь день 20-го и часть 21-го чисел, а в ночь на 22-е июня, оставив за себя генерал-лейтенанта Галафеева и дав ему подробную инструкцию на время своего отсутствия, генерал Граббе выступил налегке, без всякого обоза, к сагрытлохскому мосту. С ним двинулись два баталиона кабардинского, два — куринского полков, конные казаки, горская милиция и два взвода горных орудий. К 8-ми часам утра летучий отряд достиг уже спуска к речке, которая берет начало около с. Ахкент и впадает в Койсу верстах в 2-х ниже Сагрытло. В это время Ахверды-Магома успел уже оттеснить передовые посты мехтулинской и аварской милиции к самому Ахкенту. Неприятельское скопище занимало весьма растянутую позицию по балке, опираясь левым флангом в Койсу у сагрытлохского моста, а правым — прикрывая дорогу в с. Ихали, и, по уверениям лазутчиков, доходило до 8000 человек. Здесь был и Галбац. Не зная еще о движении предпринятом Граббе и полагая, что будут иметь дело лишь с одним Ахмет-ханом, шамильские наибы порешили раздавить своею многочисленностью нашу милицию. Чтобы отрезать ей отступление, Ахверды-Магома переехал лично на правый свой фланг и начал протягивать его вправо по лесистым высотам, как вдруг, совершенно неожиданно, увидел перед собою грозно надвигавшийся русский отряд. После нескольких выстрелов из горных орудий, генерал-адъютант [52] Граббе двинул в атаку всю кавалерию, а за нею шесть рот кабардинского полка, под командою генерал-маиора Лабынцева. Войска эти, имея впереди самого Лабынцева, с шашкою наголо, бегом бросились прямо на балку, но горцы, уже смущенные нашим неожиданным появлением, не выждали удара и бросились бежать: левый фланг их через сагрытлохский мост, а центр и правый фланг — вверх по андийскому Койсу, к Ихали. Последние успели благополучно выбраться из боя, но первые не были так счастливы: столпившись на переправе, они сильно потерпели от картечи наших орудий и несколько человек, в суматохе, даже утонули. Успех этот стоил, нам лишь нескольких убитых и раненых в милиции Ахмет-хана и, в связи с предыдущим делом, был весьма важен по своим результатам: неприятель не смел более тревожить блокады и ограничивался лишь наблюдением за нами, выставив посты на сагрытлохском мосту и в Ихали. Отряд остался ночевать на месте боя. В тот же день войска, оставленные под Ахульго, устроили летучею сапою сообщение с брешь-батареею, заложенною для сбития завалов и каменных построек на новом Ахульго, защищавших тропинку соединявшую оба утеса. Шамиль, зорко следивший за всем у нас происходившим и узнавший об отсутствии некоторых частей, в ночь на 23-е июня сделал сильную вылазку для уничтожения брешь-батареи № 6-го, вновь заложенной против старого Ахульго, и, по близкому своему расположению, бывшему него как бы бельмом на глазу. В полночь, около 400 мюридов, в глубокой тишине, как кошки, спустились к руслу р. Ашильты и здесь разделились надвое: одна часть направилась для отвлечения центра ложною атакою, а другая ринулась с гиком в шашки на батарею, в то время как Ахульго загорелся огненными линиями от беглого огня. Опрокинув [53] передовой наш пост из 25-ти человек, неприятель успел сбросить мантелет, прикрывавший осадные работы и разбросать несколько туров на батарее; но торжество его было непродолжительно: наши войска, готовые ко всякой случайности, быстро стали в ружье, а подоспевшие две апшеронские роты опрокинули горцев и захватили 4 тела (Между убитыми было найдено тело Амир-хан-бека, младшего брата известного Гамзата. Потеря эта была весьма чувствительна для Шамиля по близким связям убитого с аварскими ханами и по влиянию его на общества прилегавшие к Койсу.); мюриды понесли значительную потерю, так как, при отступлении, подверглись сосредоточенному огню наших батарей; на месте боя валялось много разбросанных бурок, папах и оружия. Убедившись посредством дальних разъездов, что скопище Ахверды-Магомы окончательно рассеялось, Граббе к вечеру 23-го июня вернулся под Ахульго и все части войск заняли прежние свои места. Работы, разрушенные при вылазке гарнизона в ночь на 23-е число, были тотчас возобновлены и продолжались по-прежнему предположению. 23-го же числа было оставлено устроенное у подошвы Соук-Булаха временное укрепление Удачное. Для облегчения отступления занимавшего его 3-го апшеронского баталиона, по приказанию Граббе, выдвинулся в Салатау комендант Внезапной маиор Моравский с ротою линейного № 10-го баталиона, кумыкскою милициею и достаточным числом лошадей и быков для поднятия тяжестей. Не смотря на расчеты горцев преградить путь гарнизону Удачного, маиор Тарасевич (Командир 3-го баталиона апшеронского полка.) поднял все тяжести и артиллерию на гору, срыл укрепление и благополучно дошел до Миатлов, почти без выстрела. Отсюда тяжести были направлены в кр. Внезапную, а апшеронцы, с 5-ю легкими орудиями, двинулись к Шуре. 25, 26 и 27-го июня продолжались осадные работы; в [54] два последних дня, к Ашильте прибыли два транспорта с боевыми и продовольственными запасами и два орудия и четыре мортирки резервной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады. В то же время генерал Граббе озабочивался устройством кратчайшего сообщения с Шурою, так как осада назревала и расход зарядов с каждым днем увеличивался. Сперва остановились на самой кратчайшей дороге через Гимры, по которой ездили наши курьеры, но от этой мысли пришлось отказаться, вследствие крутости гимринского спуска, неудобного даже для вьюков. Тогда решено было проложить путь через Унцукуль, берегом Койсу, на Гимры. О этою целью в Унцукуль была отправлена рота пехоты, работавшая с 27-го июня по 21-е августа. Другая рота устраивала новый спуск к лагерю с высот, на которых стояла шамхальская милиция. Таким образом, войска наши занимались весьма тяжелыми работами, производившимися по ночам, в каменистом грунте, под сильным и близким огнем осажденных. К 27-му числу было построено 6-ть батарей, выведено прикрытое с двух сторон сообщение с ними, начато устройство спуска ко рву перед старым Ахульго и поведена двойная крытая сапа. В то же время сжималось полукольцо наших передовых постов: с 18-го числа был выдвинут пост к самому слиянию речек Ашильты и Бетль, откуда линия следовала по течению последней реки до водопада у подошвы сурхаевой башни. С другой стороны одна из рот 2-го апшеронского баталиона перешла в одну из ночей на скат высоты, занятой сурхаевою башнею и стала между нею и новым Ахульго, между двумя гребнями, укрыто от взоров и выстрелов с фронта и тыла. С занятием передовыми постами, в центре, садов у подошвы сурхаевой башни, она была охвачена нами со всех сторон. Однако горцы, засевшие в башне, все-таки сообщались с новым Ахульго и [55] спускались за водою к речке Бетль, где всякую ночь завязывалась перестрелка. Ознакомившись подробно с чрезвычайно прихотливою и трудною местностью вокруг Ахульго, начальник отряда убедился, что прежде всяких предприятий необходимо овладеть сурхаевою башнею. Эта башня по своему положению растягивала блокадную линию более чем на 4 версты и заставляла выводить в расход не 4-ре, а 6-ть баталионов. Она совершенно командовала всеми местами, удобными для закладки батарей, и закрывала наиболее удобный доступ к замку. Так как вести против башни осадные работы не было никакой возможности, то генерал-адъютант Граббе решился овладеть ею открытою силою. 29-го июня, с рассветом, наши батареи открыли с трех сторон огонь против башни, но не могли достигнуть желаемых результатов. С юга, от батареи № 4-го, вооруженной 4-мя легкими орудиями, неприятельские постройки были маскированы огромными утесами и каменьями; с запада, с гребня перед старым Ахульго, два казачьих орудия (батареи № 1-го) стреляли снизу вверх, наконец, с восточной, наиболее открытой стороны, ничего не могли сделать с толстыми стенами башни два горных единорога батареи № 5-го. В 9-ть часов утра 2-й баталион апшеронского и 2-й и 4-й баталионы куринского полков, с генерал-маиором Пулло, под покровительством огня батарей, подошли с трех сторон к подошве горы и начали быстро карабкаться по уклону утеса, имевшему почти до 45°. Не смотря на град камней и бревна, скатываемые осажденными, охотники подошли к самой вершине, но она оказалась огромною нависшею глыбою камня, в несколько сажен высотою. Наши молодцы, подсаживая друг друга, полезли вверх, но каждый солдат, показывавшийся над скалою, катился вниз с [56] простреленным черепом. К довершению несчастья атакующие попали под фланговый огонь из отдельного завала с левой стороны. Наша артиллерия, надеясь облегчить штурм, по временам стреляла залпами, но это почти не помогало: огромные обломки скал, каменья и бревна причиняли вред только своим. Отчаянный бой длился несколько часов; рота сменяла роту; наконец, около 4-х часов пополудни, генерал-маиор Лабынцев, по приказанию Граббе, лично повел на штурм еще 1-й баталион кабардинского полка,— но все усилия оказались тщетными в борьбе с грозною природою. Впрочем, каждая новая жертва вызывала еще большее ожесточение в наших солдатах и Бог знает чем кончилась бы эта бойня, если бы с наступлением ночи не было приказано отступить с буквально залитого кровью и заваленного трупами раскаленного утеса. Хотя нельзя было не удивляться истинно-геройскому поведению войск в этот день, но бой оказался безуспешным. Мы потеряли убитыми 1-го штаб, 1-го обер-офицера (Командовавший моздокским казачьим полком маиор Власов и кабардинского полка штабс-капитан Генуш 2-й.) и 34-ре нижних чина, ранеными 3-х обер-офицеров (Кабардинского полка капитан Юмашев, штабс-капитан Бойко-Букевич и прапорщик Долгенский.) и 165-ть нижних чинов и контуженными 15-ть обер-офицеров (Из них контужены тяжело кабардинского полка подпоручик Китаев, куринского — штабс-капитан Костырко, подпоручик Кишинский 1-й и прапорщик Казиер; остальные были задеты легко, не оставили строя и даже не поименованы в первом после боя донесении Граббе. Это были: бутырского полка поручик Красович, апшеронского — прапорщики Гулевич и Ковалевский 2-й, кабардинского — подпоручики Македонский, Шалаев, прапорщик Анфилов и куринского — капитан Рыков 3-й, поручик Сарочан 2-й, подпоручики Пересветов, Кишинский 2-й и прапорщик Жабокритский.) и 96-ть нижних чинов. Не смотря на неудачу, день 29-го июня все-таки принес нам некоторую долю пользы. Во 1-х, Шамиль лишился [57] большей части отборных мюридов, а самое главное — особенно преданного и способного своего помощника — Али-бека, которому ядром оторвало руку. Во 2-х, мы теперь знали, что сурхаева башня может пасть только от разрушительного действия сильной артиллерии соответственных калибров и преимущественно с восточной стороны. Оказывалось необходимым усилить батарею № 5-го полевыми орудиями, но для этого нужно было ожидать прибытия колонны маиора Тарасевича, конвоировавшей транспорт из Щуры. 30-го июня, 1, 2 и 3-го июля продолжались осадные работы на левом фланге; на правом фланге устроена новая батарея на месте № 5-го. По прибытии маиора Тарасевича батарея эта была вооружена 4-мя полевыми орудиями; 3-й баталион апшеронцев стал на левом фланге, рядом со своим 4-м баталионом. 4-го числа, в 6-ть часов утра, горцы сделали вылазку из старого Ахульго; они быстро бросились на голову наших траншейных работ, уже приблизившихся почти к самому краю рва, и успели проникнуть в сапу, но были с уроном отброшены резервом, подоспевшим к угрожаемому пункту. Когда все уже успокоилось, два мюрида подползли по балке и зажгли мантелет, прикрывавший голову сапы. Пламя, раздуваемое ветром, быстро переходило от тура к туру; началась суматоха, сбежались люди, а горцы начали осыпать группу градом пуль. Распорядительность храброго штабс-капитана апшеронского полка Лисаневича, убитого вслед затем наповал, дала возможность прекратить пожар, но часть туров пришлось сбросить для преграждения пути огню, хотя нижняя батарея, № 6-го, уцелела, В два часа пополудни, как бы в ответ на дерзость горцев, раздался залп 10-ти наших орудий; это было начало бомбардирования сурхаевой башни; огонь продолжался до 5-ти часов вечера. Перекрестные и удивительно меткие [58] выстрелы обваливали огромные части стен, обломки катились к подошве скалы и, по временам, постройки совершенно скрывались в пыли. Между тем двести охотников, от апшеронского, кабардинского и куринского полков, избранных из массы вызвавшихся на штурм, собрались у подошвы горы и ожидали лишь сигнала, чтобы ринуться на башню. Охотники были снабжены деревянными щитами, подбитыми войлоком, для прикрытия головы и груди от камней, сбрасываемых горцами. Для поддержки передовых были назначены две роты куринского полка, под командою капитана Рыкова 3-го. Около 5-ти часов, от поразительного огня наших орудий, вся башня представляла какой-то хаос; тогда прозвучал сигнал и охотники начали подниматься наверх. Замершая было башня вдруг ожила; окуренные дымом, покрытые потом и пылью мюриды явились над развалинами и на головы штурмующих полетели бревна и камни. Вывший с охотниками куринского полка капитан Рыков 3-й, л.-гв. кирасирского полка поручик Мартынов (смертельно ранивший на дуэли под Пятигорском Лермонтова), кабардинского полка прапорщик Данилевский и апшеронского полка прапорщик Евдокимов (Впоследствии генерал-адъютант и граф.) вели себя геройски. Повторились все ужасы предыдущего штурма, но начальник отряда, щадя кровь храбрых солдат, велел им отойти и, прикрывшись по возможности от огня, ждать ночи. Снова заговорили наши орудия; большая часть мюридов была перебита или погибла под развалинами. Наконец, к наступлению темноты, осыпь образовала до некоторой степени отлогую покатость. Горсть оставшихся в живых защитников, теряя всякую надежду сопротивляться, попыталась пробраться мимо наших секретов в новое Ахульго. Этого [59] только и ждали наши охотники, притаившиеся под утесом: они бросились наверх, проникли в башню и нашли лишь несколько раненых среди груд обломков и трупов. Мы потеряли убитыми 11-ть нижних чинов, ранеными 2-х обер-офицеров (Апшеронского полка прапорщик Евдокимов и л.-гв. кирасирского Наследника Цесаревича полка поручик Мартынов.) и 51-го нижнего чина и контуженными 1-го штаб, 1-го обер-офицера (Апшеронского полка маиор Тарасевич и кабардинского — прапорщик Данилевский.) и 40 нижних чинов. Итак, сурхаева башня — это неприступное орлиное гнездо — пала под нашими ударами. Это событие составило как бы перелом в ходе блокады; теперь мы могли сократить длину нашей блокадной линии по правому берегу Койсу, обратить все усилия против нового Ахульго, и, значительно выдвинув вперед батареи, получить возможность употребить с полным успехом и горные орудия. 5-го июля, часть войск занималась окончательным разрушением сурхаевой башни и погребением тел, быстро разлагавшихся от действия знойных лучей солнца. Вслед затем были произведены некоторые передвижения частей в центре и на правом фланге. 4-й куринский баталион, с двумя горными орудиями, занял верхний гребень впереди сурхаевой башни (где прежде помещалась рота 2-го баталиона апшеронцев). 2-й баталион апшеронского полка, находившийся с восточной стороны, выдвинут вперед и расположен между башнею и Койсу, где заложены две новые батареи, №№ 7-го и 8-го, против нового Ахульго. На мысу, между рр. Ашильтою и Бетль, были поставлены 1-й и 2-й баталионы куринского полка и заложена батарея № 9-го на 4 легких орудия, снятых с южных высот, для обстреливания передовых построек нового Ахульго. На скате высот, [60] в районе левого фланга блокады, возводилась батарея № 10-го для обстреливания западных частей нового Ахульго; для предохранения от огня с командующих возвышений она более прикрыта блиндажом. Время с 5-то по 12-е июля было употреблено на возведение названных батарей, перемещения войск и передвижение орудий, согласно новой обстановке. Проложение путей сообщения с новыми батареями стоило огромных трудов: орудия, назначенные для действия с правой стороны, пришлось спускать в ящиках, на блоках, с отвесной скалы в 13-ть сажен вышиною. На извилистой тропинке, пробитой в скале к гребню впереди сурхаевой башни, в двух местах были поставлены лестницы. Неприятель не оставался праздным зрителем всего происходившего: по ночам он делал вылазки и подкрадывался к нашим осадным работам, с целью их уничтожить. Батареям было приказано поддерживать редкий огонь целую ночь, чтобы хотя несколько удерживать горцев от этих смелых попыток. 11-го числа из Шуры прибыл транспорт с зарядами и провиантом, уже по оконченному прямому пути через Унцукуль и Гимры; 12-го же вступили три баталиона пехотного князя Варшавского полка, под командою полкового командира полковника барона Врангеля, при 2-х легких и 2-х горных орудиях. Они расположились в резерве, позади развалин с. Ашильты, где им был дан трехдневный отдых после продолжительного похода. 13-го июля, 12-ть легких орудий, восемь горных единорогов и шесть кегорновых мортирок (четыре из них были поставлены на ближайшем гребне против нового Ахульго, а две — посланы на левый фланг, для обстреливания селения) были в боевой линии, охватывая неприятельскую позицию полукругом. В ночь на 14-е июля, сильная партия мюридов сделала [61] вылазку против нижнего гребня, на скате с высоты сурхаевой башни к новому Ахульго, и сбила находившийся там слабый пост. Тогда начальник отряда приказал поставить на это место 4-ю фузелерную роту 2-го баталиона апшеронского полка. В пять часов пополудни, эта рота, поодиночке, по узкой тропинке, перебежала точно сквозь строй под огнем почти в упор, потеряв пять человек ранеными. Далее, от нижнего гребня до передовой части Ахульго, был в высшей степени крутой спуск, около 50-ти сажен длины, по которому нельзя было спуститься иначе, как по приставленной лестнице. Вести апроши далее, до контрэскарпа, казалось немыслимым, так что все были убеждены в одном неизбежном исходе — атаке открытою силою. 14-го и 15-го чисел были разработаны четыре крытых хода для сообщения новых батарей с главными пунктами позиции, а артиллерия поддерживала все время сильный огонь против обоих Ахульго. Артиллеристы действовали прекрасно: все возвышавшееся над землей было разрушено или повреждено, но уцелела большая часть углубленных построек. Оставалось одно средство выжить горцев — это штык. Воспользовавшись усилением отряда до 13-ти баталионов, при 24-х орудиях и 6-ти мортирках, принимая в соображение утомление людей однообразною блокадою и тяжелыми работами, а с другой стороны, прекрасное настроение частей, жаждавших боя, отчаянное положение неприятеля на раскаленном утесе, без мяса (По неимению корма для скота.), без дров для варки пищи, почти без воды, среди гниющих трупов (О тяжелом положении осажденных много говорили лазутчики: они рассказывали, что между гарнизоном царит полнейшее уныние и что Шамиль намерен бежать. По другим же сведениям, он рассчитывал на помощь из верхних лезгинских обществ, на подвоз припасов и не падал духом. Последнее, как впоследствии оказалось, было вернее.) — [62] генерал-адъютант Граббе решил штурмовать 16-го июля оба замка. По диспозиции на 16-е, войска распределены были следующим образом: правая колонна, полковника барона Врангеля (Впоследствии генерал-адъютант, командующий войсками в прикаспийском крае и один из главных виновников пленения Шамиля в 1859-м году.), из трех баталионов его полка, назначена была для атаки нового Ахульго со стороны сурхаевой башни; ей приказано было собраться за нижним гребнем и, как для спуска с него, так и для перехода через ров, запастись лестницами. Средняя колонна, маиора Тарасевича, из семи рот апшеронского полка, должна была собраться за батареею № 10-й, направиться по руслу речки Ашильты для прекращения сообщения между обоими утесами, а в случае возможности — содействия войскам барона Врангеля. Левая колонна, полковника Попова, из 1-го баталиона апшеронцев, назначена была демонстрировать против старого Ахульго, а в случае благоприятного исхода действий на остальных пунктах,— и овладеть им. Для направления колонн были назначены: в правую — генерального штаба капитан Вольф, в среднюю — штабс-капитан Милютин и в левую — штабс-капитан Эдельгейм. Остальные войска — пять баталионов, четыре горных единорога и сборный казачий полк — составили резерв штурмовых колонн. Все колонны должны были двинуться на приступ одновременно, по данному сигналу. Саперам приказано было заготовить достаточное количество туров и фашин для устройства ложемента по занятии передовых построек нового Ахульго. С рассветом 16-го июля все наши батареи открыли сильнейший огонь по вынесенным вперед неприятельским постройкам, а к пяти часам пополудни все войска уже стояли в готовности на указанных им пунктах. Ровно в [63] 5-ть часов был выставлен белый флаг и колонны двинулись. Правая колонна начала смело спускаться с нижнего гребня по лестницам, под убийственным неприятельским огнем. Целые ряды валились, но воодушевляемые личным примером полкового командира люди быстро собрались и 1-й баталион ринулся вперед. В несколько минут графцы были уже во рву и затем ворвались в укрепление. После кровопролитной резни боковые башни были заняты. Неприятель защищался с редким упорством; дрались даже женщины переодетые в черкески. Воодушевленные подвигом 1-го своего баталиона, остальные баталионы князя Варшавского полка подошли к ним на подмогу ранее, чем следовало и, таким образом, на узком перешейке столпилось около 1500 человек, составляя огромную цель для неприятеля. Сюда не замедлил политься целый град пуль из множества бойниц и завалов. Страшно терпя от огня, баталионы бросились было вперед, но за площадкою встретили второй глубокий ров, находившийся под перекрестным огнем из двух скрытых капониров. Положение было отчаянное; узкий путь назад был завален множеством убитых и раненых, а для устройства ложемента, чтобы сколько-нибудь прикрыться от губительного огня, саперы не могли втащить ни одного тура. К довершению всего — колонна оказалась вовсе без офицеров: храбрый барон Врангель был тяжело ранен, остальные убиты, ранены или в толкотне сброшены с кручи. Однако ото последнее обстоятельство, без сомнения влияющее неблагоприятно в бою даже на обстрелянную часть, нисколько не отразилось на молодецких баталионах: безответно, не трогаясь с места, как часовой на посту, стояли и гибли люди, не будучи даже в состоянии наказать скрытого врага. С наступлением ночи, подобрав раненых и тела, графцы, измученные боем, озлобленные [64] неудачею, по приказанию Граббе тихо спустились за нижний гребень. Продолжать штурм на следующий день — они уже не были в состоянии. В других двух колоннах дело не дошло до столкновения: левая — ограничилась одною перестрелкою, средняя же — быстро бросилась вперед по самому руслу Ашильты и успела уже проникнуть довольно далеко в ущелье, но, встреченная убийственным огнем и градом камней, сперва приостановилась, а вслед затем, видя безуспешность действий барона Врангеля, отошла на сборный пункт. По сведениям, доставленным лазутчиками, горцы потеряли около 150 человек, наш же урон был очень велик: из строя выбыло убитыми — один штаб, 6-ть обер-офицеров (Князя Варшавского полка подполковник Фукс, капитан Милорадович, поручик Соколов, подпоручик князь Шаликов 2-й, прапорщик Лазовский, л.-гв. егерского полка подпоручик Редингер и уланского Великого Князя Михаила Павловича полка корнет Воронов.) и 153 нижних чина, ранеными — 5-ть штаб, 26-ть обер-офицеров (Состоявший по армейской пехоте подполковник Муравьев, апшеронского полка маиоры барон Фитингоф, Тарасевич, подпоручик Никитин 2-й, князя Варшавского полка — командир полка полковник барон Врангель, маиор Комаровский, капитаны Рожицын 1-й, Афанасьев 2-й, Тухов, поручики Рожицын 2-й, Бучкиев, Вачнадзе, подпоручики Коллерус. Голотузов, Стандершильд, прапорщики Кривоносов, Хрищенович, Шлеер, Елистратов, Яннау, князь Аргутинский-Долгорукий, Пирадов, Михайловский и Эльвинг. Прикомандированные: л.-гв. преображенского полка подпоручик Потулов, л.-гв. драгунского полка прапорщик Штромберг, гусарского Короля ганноверского полка корнет Завиша и кизлярского казачьего полка хорунжий Шах-Абас-бек карчагский, кавказского саперного баталиона капитан Вильде, легкой № 5-го батареи 19-й артиллерийской бригады подпоручик Матисон и оренбургского казачьего войска сотник Чернев.) и 580 нижних чинов, контуженными — 8-мь офицеров (Апшеронского полка штабс-капитан Мягков, прапорщик Ковалевский, князя Варшавского полка поручики Кисловский, Пархомов, подпоручик Хрищенович, прапорщики Рябов, Залдостанов и лекарь Балабуха.) и 97 нижних чинов. Вскоре после штурма, призвав заведывавшего [65] осадными работами кавказского саперного баталиона подполковника Вильде, генерал-адъютант Граббе отдал ему категорическое приказание во что бы то ни стало устроить крытый спуск от нижнего гребня до вынесенных вперед построек нового Ахульго. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 9. 1885 © текст - Юров А. 1885 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). XI. Положение осажденных после первого штурма Ахульго. Восстановление нами переправы у Чирката. Полное обложение Ахульго. Ход осадных работ. Висячая галерея. Переговоры с Шамилем. Высылка имамом сына своего Джамал-Эддина в аманаты. Перемирие. Бесплодность дальнейших переговоров. Третий штурм и взятие обоих Ахульго. Наш урон и потеря неприятеля. Разрушение неприятельских укреплений и очищение пещер от остатков гарнизона. Выступление отряда в Темир-Хан-Шуру. Движение к с. Черкей. Черкеевцы осязательно дают нам почувствовать, что долина Сулака не есть “саратовская губерния". Поражение нашего авангарда; потеря орудия и пленных. Сожжение горцами моста. Движение Граббе к Черкею через Миатлы. Раскаяние Черкея. Крайне снисходительное наказание его. Переговоры с покорявшимися племенами. Взгляд на результаты экспедиции. Борьба за обладание сурхаевою башнею и первый общий штурм Ахульго, лишив неприятеля отборной части гарнизона и подвинув наши работы к осажденным веркам, не заставили однако Шамиля упасть духом. Благодаря отсутствию полной блокады, он не был еще отрезан от остального горского населения; убедившись с половины июня, что наш отряд намерен блокировать Ахульго только с юга, он тотчас приказал высечь в скалах спуски к Койсу, не смотря ни на какие труды, и перекинуть через реку несколько бревен. Пользуясь этим импровизированным мостом, он освобождал замок от больных и раненых — вообще [66] от лишних и бесполезных ртов — взамен же их получал свежие, хотя и не особенно сильные укомплектования, так, напр., на другой же день после штурма 16-го июля, к нему прибыли сотни две черкеевцсв и жителей других ближайших селений, так что в Ахульго собралось до 2000 вооруженных мюридов. Кроме того, около 400 человек, приведенных Галбацем из Анди, заняли Чиркат и окрестные сады. Перед нашими глазами, по левому берегу, ежедневно тянулись неприятельские вьючные транспорты с порохом и запасами продовольствия. Многие ближние селения не прекращали сношений с имамом и ободряли его к упорной обороне; видя это, Шамиль отправил Сурхай-кадия в верхние лезгинские общества для возбуждения населения к войне с неверными и сбора новых партий. Одно лишь полное обложение Ахульго могло довести его храбрый гарнизон до истощения; в это время генерал Граббе располагал уже достаточными силами, чтобы перебросить несколько баталионов на левый берег, а потому немедленно приказал приступить к изысканию средств для восстановления переправы. Было произведено несколько самых тщательных рекогносцировок реки, но удобнее того места, где был старый наш мост, не оказалось; единственное затруднение состояло в том, что здесь местность вполне благоприятствовала горцам. Остановившись выбором на этом пункте, генерал-адъютант Граббе решил отвлечь внимание неприятеля в совершенно противуположную сторону. В ночь с 25-го на 26-е июля, небольшая команда охотников, с генерального штаба штабс-капитаном Эдельгеймом, открыто спустилась к Койсу в виду и под ружейными выстрелами из старого Ахульго. Не смотря на прибыль воды от таяния, снегов в горах и необыкновенно быстрое течение, несколько хороших пловцов были посланы для осмотра левого берега [67] и возвратились назад; вскоре начали разрабатывать дорогу к тому же месту и заложили батареи на высотах перед переправою. Ночью на 31-е июля, с неимоверными трудами, новые батареи были уже вооружены и с рассветом открыли огонь. Горцы с изумлением смотрели на все происходившее, но когда к реке подошел баталион кабардинцев, перебросил на другой берег канат и 1-го августа начал устанавливать туры,— то, не сомневаясь более в наших намерениях, начали группироваться в смежных оврагах и в свою очередь устраивать завалы. Таким образом, мюриды и сам Шамиль попались в ловушку и, пользуясь этим, мы могли беспрепятственно приступить к устройству действительной переправы. Еще в то время, когда на западе Ахульго только начиналась демонстрация, в лагере кипели работы по заготовке мостовых материалов, по ночам же исправлялась дорога к бывшему мосту. 31-го июля, ночью, генерал-маиор Лабынцев, с двумя баталионами кабардинцев, имея с собою все материалы и готовый сруб для моста, направился к берегу. Перед самым рассветом две роты спустились к воде и прикрылись наскоро каменною стенкою и турами. Как ни скрытно все делалось, однако горцы успели собраться на противуположной стороне и занять сады и балки против переправы. Не смотря на это, 50-т охотников, с артиллерии поручиком Лихачевым, быстро разделись и, захватив ружья и патроны, смело бросились в пенившиеся и бурлившие волны. Наш артиллерийский и ружейный огонь, несколько отдалив неприятеля, облегчил нашим смельчакам выход на берег. С неимоверными усилиями они переплыли реку, но некоторые были снесены быстрым течением и принуждены выходить из воды против Ахульго, под огнем горцев чуть не в упор; впрочем почти все спаслись. Около 200-тъ мюридов, ожидавших нас на другом берегу, пораженные [68] неожиданностью переправы вплавь, обратились в бегство; оставшиеся же в завалах несколько десятков фанатиков сдерживались в почтительном отдалении огнем наших орудий. Охотники засели по берегу за камнями и скоро натянули два каната. Лабынцев сделал несколько опытов устройства парома на бочках и бурдюках, но и то и другое,— не смотря на все ухищрения энергичного и сметливого капитана артиллерии Роменского, которому поручено было это дело,— оказалось неудобоисполнимым. Оставалось одно средство — связать оба берега прочным мостом. В виду наступления вечера предприятие было отложено и поручик Лихачев с командою отозван обратно. В ночь на 2-е августа, против места переправы была возведена батарея и вооружена шестью легкими орудиями, весь же наступивший день посвящен окончанию всех необходимых приготовительных работ. 3-го августа, с рассветом, под прикрытием огня стрелковой цепи и артиллерии, было приступлено к устройству моста. Меткие выстрелы наших орудий наносили горцам сильный урон, так что вскоре они принуждены были оставить передние завалы, но перестрелка не прекращалась; неприятель даже несколько раз подходил к самому берегу; впрочем, горские выстрелы не могли принести особого вреда ни нашим рабочим, прикрытым турами, ни стрелкам, залегшим за камнями. Между тем работа шла дружно и энергично: с правого берега часть сруба была уже установлена, оставалось только пять сажен до материка. Тогда несколько охотников переплыли через реку, натянули канат и с края установленной уже части сруба перетянули на противуположный устой длинную лестницу. Тотчас стрелки, а за ними три роты кабардинцев, перешли Койсу, а затем начали перетаскивать и материалы. Это послужило сигналом к общему бегству горцев. Вечерело. Работы пока прекратились, но передовые [69] кабардинские роты всю ночь трудились над прикрытием себя окопом. К полудню 4-го числа мост был совершенно готов и настолько прочен, что допускал переправу не только пехоты, но и горных орудий и лошадей. Генерал Лабынцев, с 1-м и 2-м баталионами кабардинцев и аварскою и мехтулинскою милициею, при 2-х горных орудиях, переправился через мост, и после слабой перестрелки занял и предал огню Чиркат, в котором уцелело еще более половины домов и садов, не смотря на разрушение нашими войсками деревни еще в начале июня. Горцы рассеялись по дорогам к Аргуани и Ихали. Оставив у Чирката милицию Ахмет-хана (Вместо нее у Ахкента расположилась таркокская милиция.), тотчас выдвинувшую передовые посты по путям к Аргуани, Ихали и Черкею, генерал Лабынцев, с кабардинцами и взводом орудий, расположился на высотах левого берега, против Ахульго. Для охранения моста была выслана рота князя Варшавского полка. Когда стемнело, генерал Лабынцев приказал послать несколько гранат в оба замка и в разделяющее их ущелье. Болезненно должен был отозваться в сердце имама первый русский орудийный выстрел с левого берега: с этой минуты на горском оплоте не было почти места, укрытого от действия наших гранат, даже негде было спрятать женщин и детей; добывание воды также затруднилось: единственный спуск к реке был под верными выстрелами северной цепи передовых постов. Ахульго было охвачено кольцом и Шамилю пришлось проститься и с подкреплениями, и со всякого рода подвозами. Цепь наших пикетов охватила с севера долину Койсу и совершенно прекратила всякое сообщение осажденных через реку. Двухсотенная партия андийцев и гумбетовцев, в тот же вечер пробиравшаяся в Ахульго с запасом муки, наткнулась на [70] кабардинцев, поспешно отступила и расположилась на высотах. С рассветом 5-го числа, андийцы и гумбетовцы, усилясь байгушами из соседних аулов, начали беспокоить кабардинцев огнем, но посланные против них две роты опрокинули горцев и заставили отступить, потеряв несколько человек. Ахмет-хан в тот же день сделал поиск к Аргуани, но не встретил уже неприятеля. Вскоре к генералу Граббе явились лазутчики, сообщившие ему весьма приятное для него известие: агенты Шамиля, высланные им для возбуждения населения, не имели никакого успеха. Теперь у начальника отряда развязывались руки: он мог сосредоточить все внимание и энергию исключительно на Ахульго, овладение которым должно было быть достигнуто не отступая ни перед какими жертвами; здесь уже шла речь о нашей военной чести и престиже в глазах горских масс. 6-го и 7-го чисел, на левом берегу Койсу были устроены две новые батареи для двух легких орудий и двух кегорновых мортир, а 8-го августа был открыт огонь, препятствовавший неприятелю даже переходить из одной пещеры в другую. Для перевозки этой артиллерии нужно было высекать дорогу в скале с чрезвычайными затруднениями. В то же время мост через Койсу был заменен более надежным. Небольшие партии окрестных жителей не переставали пытаться проникнуть в Ахульго с левого берега и изредка перестреливались с аванпостами кабардинского полка. С 9-го числа, саперы, до того занятые беспрерывною работою на переправе, приступили к изменению расположения наших батарей и к окончанию крытого спуска от нижнего гребня к новому Ахульго. На нижнем гребне перед новым Ахульго, в батарее № 11-го, были поставлены кроме 4-х мортирок еще два горных орудия с верхнего гребня, где они оказались почти бесполезными. Левее, на прикрытом пути, ведущем к [71] верхнему гребню, была устроена новая батарея, № 12-го, на 4-ре полевых орудия, снятых с мыса между рр. Ашильта и Бетль. Батарея № 13-го также была устроена на 4-ре полевых орудия, для обстреливания передовых укреплений нового Ахульго во фланг и ущелья между обоими утесами. Все это, впрочем, было для нас шуткою, в сравнении с чрезвычайно трудным, казалось почти невозможным устройством крытого спуска к контрэскарпу нового Ахульго. Не смотря на скалистый грунт, меткий неприятельский огонь и ежеминутное ожидание его вылазок, дело было сделано 2-ю пионерною ротою кавказского саперного баталиона, под командою двух молодых офицеров — подпоручиков графа Нирода (Командир роты.) и Гараева и под руководством заведывавшего всеми инженерными работами подполковника того же баталиона Вильде. Наши саперы, по словам очевидцев, совершили чудеса искусства, находчивости и храбрости; они с замечательным упорством, неутомимо продолжали свои работы, придумывая на каждом шагу что-нибудь новое для преодоления встречавшихся препятствий (Доблесть этих офицеров была достойно награждена: за блокаду Ахульго граф Нирод и Гараев получили ордена св. Георгия 4-й степени и следующие чины.). Нижний гребень к стороне нового Ахульго обрывался почти отвесно, так что спускаться с него можно было только или по высеченным в камне ступеням, или по приставленной лестнице. Дальнейшие работы предстояло вести по острому мысу, круто склонявшемуся к самому рву передовых построек; на этой крутизне даже нельзя было ставить туров. Долго раздумывали наши молодцы-саперы, что делать и, наконец, додумались: решено было строить галерею из досчатых щитов, плотно связанных между собою, прикрепив ее канатами к двум прочным столбам, [72] утвержденным на вершине гребня. Этот смелый проект облегчался несколько тем, что на протяжении ската кой-где были небольшие площадки, не только доставлявшие упор висячей галерее, но и позволившие устроить ложементы для людей прикрытия работ. В особенности трудно было начало этой изумительной, не предусмотренной ни в какой фортификации работы, до тех пор, пока она могла быть наконец, прикрыта караулом; вылазки неприятеля не только останавливали ее, но и уничтожали все, что было уже сделано. 12-го августа, перед рассветом, около сотни мюридов, раздетых и без обуви, с целью подобраться к нашим рабочим возможно скрытно, вышли из своих завалов и подползли к мантелету, прикрывавшему сапер. Лежавший здесь секрет из 24-х куринцев вовремя заметил врага, подпустил его почти в упор и, бросившись в штыки, переколол 6-ть человек. Завидя подоспевший резерв, горцы бросились назад, но уже рассветало и наша артиллерия, заметив их, со всех сторон ударила картечью. Мюриды скрылись в пещерах, оставив в наших руках одно тело; четыре трупа скатились в кручу. Благодаря распорядительности командовавшего прикрытием храброго поручика куринского полка Каныщева, работы наши остались в целости и безостановочно продолжались вплоть до 16-го августа (Месяц относительного бездействия — с 16-го июля по 16-е августа — все-таки стоил отряду до 100 человек убитыми и ранеными в мелких перестрелках.). В этот день спуск был доведен до перешейка, отделявшего нашу позицию от нового Ахульго. Далее вести галерею не было возможности до взятия передовых укреплений: горцы могли совершенно препятствовать нашим работам, особенно при довольно изолированном положении прикрытия галереи. В виду этого, начальник отряда решил взять передовые укрепления штурмом. Без сомнения его побуждали к этому [73] и некоторые другие причины. С одной стороны — отчаянное положение осажденных; наши снаряды, бороздя землю по всем направлениям, положительно затрудняли в Ахульго даже сообщение одной сакли с другой; больных и раненых собралось много; между гарнизоном появилась оспа; подвозов и подкреплений не было; только горцы, не привыкшие ни к каким удобствам в жизни, воспламененные фанатизмом и сдерживаемые железною рукою имама,— могли выносить подобные лишения и невзгоды блокады. С другой — усилившаяся болезненность в отряде; продолжительная стоянка на одном месте, воздух зараженный гниением трупов и удушливый зной не замедлили повлиять на войска — и люди повалились. А между тем состав отряда и без того значительно уменьшился вследствие отсылки казаков и милиции за окончательным истощением в окрестностях подножного корма. Бодрясь перед истощенным непривычным постом и утомленным продолжительною борьбой гарнизоном. хитрый имам сам внутренне не обманывался и, замечая настойчивость осады, предвидел неизбежный конец. Шамиль старался войти с нами в переговоры сперва через Джамала черкеевского, но получил категорический ответ генерала Граббе, что переговоры могут быть допущены только в том случае, если имам намерен принести покорность, подкрепив искренность своих заявлений выдачею в аманаты сына (приложение XVI). В конце июля (27-го) прибыл в лагерь житель Черкея Биакай, через которого начались переговоры, сопровождавшиеся перемирием и прекращением перестрелки, но через несколько часов были прерваны. Шамиль не соглашался на условия Граббе; он предлагал в аманаты одного из своих ближайших родственников и по одному человеку из находившихся при нем черкеевцев и ашильтинцев и требовал свободного пропуска из [74] Ахульго. Вообще стороны не сошлись: генерал Граббе смотрел на Шамиля как на бунтовщика и разбойника, имам же говорил с достоинством предводителя одной из воюющих сторон. Вскоре затем, в начале августа, в отряд прибыла депутация от Андаляла и привезла между прочим Граббе письмо тилитльского кадия Кибит-Магомы, который вызывался быть посредником между русским начальством и имамом. Начальник отряда отказал наотрез непрошенному медиатору, выразившись, что не может допустить никакого посредничества между собою и мятежником, испрашивающим прощение у законной власти. Посланные удалились, а между тем, 12-го августа, Шамиль и сам прислал к нам парламентера. Переговоры начались, перестрелка прекратилась и наши войска могли вздохнуть свободнее. Четыре дня с перерывами, сопровождавшимися перестрелкою, тянулись объяснения, но не привели ни к чему. Прибывший Джамал вел себя двусмысленно и только портил и затягивал дело, так что Граббе даже арестовал его. Заметив, что перемирие служит неприятелю лишь для исправления завалов, начальник отряда приказал объявить Шамилю, что если он к вечеру 16-го числа не выдаст сына, то мы на другой же день будем штурмовать Ахульго. Между тем с 16-го на 17-е августа была разослана войскам следующая диспозиция: штурм следовало начать с рассветом. Для атаки формировались три штурмовые колонны: правая — 1-й, 2-й и 3-й баталионы куринцев и рота сапер, под командою генерал-маиора Пулло — собиралась за нижним гребнем и предназначалась для овладения передовыми постройками нового Ахульго; средняя — из 3-го апшеронского баталиона, маиора Тарасевича — должна была также действовать против нового Ахульго, двинувшись по руслу р. Ашильты, между обоими замками и левая — из 4-го [75] баталиона апшеронского полка, под командою полковника Попова — должна была демонстрировать против старого Ахульго, но, по мере успеха Пулло, перейти в энергическое наступление вместе с предыдущею колонною. В резерве за центром был поставлен 4-й баталион куринского полка. Прочие войска остались на своих местах, охраняя дороги в Ихали, Чиркат и Черкей. Батареи не изменили своих выгодных позиций; оне получили приказание усиленно обстреливать неприятельские постройки и завалы до той минуты, когда наступление колонн сделает это невозможным. Офицеры генерального штаба были распределены по колоннам; при правой — находился капитан Вольф, при средней — штабс-капитан Эдельгейм, а при левой — штабс-капитан Шульц. 17-го августа, с рассветом, едва солнечные лучи скользнули по вершинам угрюмых ахульгинских утесов, загремели все наши орудия. 1-й баталион куринского полка, имея в голове охотников, спустился крытою галереею и быстро начал подниматься на скалу, не смотря на град камней и пуль из всех завалов. Отчаянное мужество мюридов, засевших в передовом укреплении под начальством самого Сурхая, не могло остановить наших солдат, с генералом Пулло и подполковником Цыклауровым, лично ставшими впереди штурмующих: передовое укрепление нового Ахульго частью было занято, а вслед затем наши саперы, с подпоручиками графом Ниродом и Гараевым, успели проделать всход и втащить туры и фашины для устройства ложемента. Егеря, стесненные на узком пространстве, ограниченном с обеих сторон обрывами, не могли даже выстроить взводную колонну, а между тем горцы, засыпая их пулями, по временам бросались в шашки. Не видя спасения и решившись дорого продать свою жизнь, они с диким отчаянием прорывали наш строй и погибали на штыках или же [76] умирали в саклях, постепенно взламываемых. Кровопролитный бой за обладание этим ключом неприятельской позиции — всю важность которого отлично сознавали горцы — длился до полудня. Немногие из фанатиков уцелели: до 150-ти убитых и раненых покрывали площадку; Сурхай-кадий был убит. К этому времени уже был готов ложемент и куринцы стали твердою ногою лицом к лицу с новым Ахульго; но мюриды еще упорно держались в двух подземных саклях-капонирах и обдавали целым ливнем свинца перекоп, отделявший площадку от остальной части нового Ахульго. Между тем, наша артиллерия действовала настолько удачно, что горцы начали колебаться и понемногу скрываться в нижние пещеры и ущелье между замками. Тогда генерал-маиор Пулло направил охотников в обход перекопа, по самому краю обрыва, и подкрепил их двумя ротами 2-го баталиона куринского полка, под командою кавказского саперного баталиона поручика Попандопулло. Охотники шли по такой узкой тропинке над кручею, что несколько человек оступились и, сорвавшись вниз, разбились о камни. Это движение решило дело: потеряв уже надежду удержать за собою новое Ахульго, Шамиль, в час пополудни, поспешил выставить белый флаг и, когда пальба с нашей стороны прекратилась, немедленно выслал к генералу Граббе, в аманаты, своего любимого старшего сына Джамал-Эддина (Привезенный в Петербург, он поступил на воспитание в 1-й кадетский корпус, был выпущен офицером в владимирский уланский полк и возвратился обратно к отцу лишь в 1855-м году, в обмен на захваченных горцами в Цинандалах княгинь Чавчавадзе и Орбелиани. Молодой человек не мог примириться с жизнью в ауле, после пребывания в русской столице, захирел и умер в чахотке в с. Карата.). Принимая во внимание, что главная (правая) штурмовая колонна была в бою более 6-ти часов в весьма жаркий день, выбилась из сил и, по условиям [77] местности, почти не могла быть сменена свежими частями, что впереди предстояли еще чрезвычайные затруднения, так как в обширных и недоступных пещерах даже горсть людей, решившихся умереть, могла долго сопротивляться и, наконец, что продолжение приступа безотлагательно, не смотря на несомненность успеха вообще, стоило бы нам огромных потерь и доставило бы только Шамилю в глазах мюридов венец мученика,— начальник отряда продиктовал имаму свои прежние условия капитуляции и дал ему на размышление три дня срока. Потеря наша в бою 17-го августа была значительна, хотя и менее, чем при первом штурме. Из строя выбыло убитыми два офицера (Куринского полка поручик Сорнев 2-й и кавказского саперного баталиона поручик Попандопулло.) и 100 нижних чинов, ранеными — 6-ть офицеров (Куринского полка штабс-капитан Берхман, поручик Каныщев и подпоручик Пересветов, прикомандированный из кабардинского полка поручик Куликов, резервной № 2-го батареи 19-й артиллерийской бригады поручик Неуструев и костромского егерского полка поручик Гец.) и 96-ть нижних чинов и контуженными — 5-ть офицеров (Апшеронского полка штабс-капитан Ктитарев, куринского полка подпоручик Мартынов, кавказского саперного баталиона подпоручик Гараев, л.-гв. гренадерского полка поручик Муратов и обер-вагенмейетер 20-й пехотной дивизии капитан Домбровский.) и 293 нижних чина. Урон неприятеля был так велик, что в сутки горцы едва успели убрать все свои тела. Особенно тяжела была для Шамиля утрата Сурхая, бывшего его правою рукою. Преданнейшие и испытанные мюриды имама до того упали духом, что умоляли его скорее согласиться на все требования русского начальства. Переговоры начались 17-го же августа. Для ускорения их хода было решено, что исправлявший должность начальника отрядного штаба генерал-маиор Пулло будет иметь личное свидание с Шамилем, впереди расположения наших войск, в самом Ахульго. Имам долго колебался, опасаясь [78] какого-нибудь злого умысла с нашей стороны, но, наконец, согласился и, утром 18-го, Пулло, с небольшою свитою, взошел на Ахульго. Шамиль вышел навстречу, усадил гостя на разостланный ковер и беседовал с ним около получаса. Все старания и убеждения Пулло оказались бесплодными: горский предводитель не соглашался именно относительно главного пункта — он просил себе разрешения жить в горах, а сыну — отданному уже в аманаты — в Черкее, под присмотром Джамала. Свидание оказалось бесполезным, вопреки всем нашим ожиданиям. Переговоры опять затянулись, генерал Граббе получил от Шамиля два письма (приложение XVII), на которые нельзя было согласиться, а между тем условленный трехдневный срок перемирия уже истекал. Видя, что Шамиль начинает становиться все более неуступчивым, Граббе, озабоченный скорым наступлением дождливой и холодной осени, решил не терять более драгоценного времени и во что бы то ни стало покончить с Ахульго. В продолжение перемирия были сделаны некоторые перемещения в расположении войск. В ночь с 20-го на 21-е августа, куринцы, утомленные продолжительным боем, были отозваны из ложемента на новом Ахульго; вместо них посланы кабардинцы, смененные на левом берегу Койсу двумя баталионами князя Варшавского полка. Кроме того, в состав правой колонны вошли еще два баталиона апшеронцев, под общим начальством генерала Лабынцева. Сильно заняв передовое укрепление, Лабынцев расположился за нижним гребнем. На рассвете 21-го числа штурм возобновился. Генерал Лабынцев двинул 1-й баталион кабардинцев на неприятельскую постройку бастионного начертания (Две скрытые сакли, соединенные траншеею.), обороняемую Ахверды-Магомою. По первым выстрелам у перекопа, [79] Шамиль направил сюда большую часть гарнизона; завязался кровопролитный бой на жизнь и на смерть. Вскоре, левая сакля была взята, правая же, наиболее недоступная по своему положению, держалась целый день, не смотря на то, что мы испробовали все средства: бросали на дно рва ручные гранаты, заваливали его фашинами и турами и проч. Наконец, ночью, саперы начали устраивать мину, высекая галерею в сплошной глыбе камня. Сакля была обрушена и все ее защитники погибли под развалинами или пали под штыками ожесточенных упорною защитою солдат. Кабардинцы немедленно заняли взятую с боя постройку и наскоро прикрылись от неприятельских выстрелов. Для дальнейшего развития успеха, по приказанию начальника отряда, в преддверии нового Ахульго были оставлены две роты апшеронцев, под командою маиора Вагнера, с приказанием держаться там до последнего человека, кабардинские баталионы расположены на покатости к речке Ашильта, в полной готовности к штурму, с резервом позади из 3-го баталиона апшеронского полка. 1-й баталион апшеронского и 3-й куринского полков составили общий резерв правой колонны. Таким образом, все было подготовлено для последнего решительного боя, но наступившее утро ясно показало нам упадок духа гарнизона, оставшегося без главы, так как имам, видя, что дело проиграно, поспешил бежать с семьею и несколькими преданными мюридами, приказав горцам перейти для последней отчаянной обороны в старое Ахульго. С рассветом было замечено большое движение на новом Ахульго: женщины с детьми поспешно уходили в старый замок, унося все свое имущество. Этой минутой тотчас воспользовался Граббе; он приказал артиллерии усиленно обстрелять неприятельские завалы, а двум апшеронским ротам маиора Вагнера и двум ротам Кабардинского [80] полка, под начальством маиора Денисенко, перейти в наступление. Кабардинцы и апшеронцы быстро бросились к аулу, опрокидывая перед собою толпы горцев, изумленных неожиданным натиском. Вслед за ними двинулись: слева шесть кабардинских рот, а справа 2-й куринский баталион. Очистив все траншеи и завалы и обойдя пещеры, где засели мюриды, войска проникли в самое селение; первым ворвался туда унтер-офицер куринского полка Костенецкий, бывший студент московского университета (Отданный за какой-то проступок в солдаты, Костенецкий, по свидетельству генерал-адъютанта Граббе, “уже не раз отличался своею отважностью". Так, в доброе старое время, искупала наша молодежь свои юношеские грехи, нередко складывая голову на службе Царю и родине!..). Завязался отчаянный бой; даже женщины оборонялись с исступлением, бросаясь без всякого оружия на сплоченный ряд наших штыков. Вскоре сопротивление горцев было сломлено и они бросились бежать в ущелье р. Ашильты, в старый замок и пещеры; лишь 200 отчаянных фанатиков, окруженных со всех сторон, заперлись в саклях и продолжали отстреливаться. Бой разбился на мелкие рукопашные схватки и к полудню на новом Ахульго не осталось ни одного неприятеля. Между тем на новом Ахульго были поставлены два орудия против старого; там замечалась большая суматоха; часть горцев еще не успела перейти мостик и спускалась к нему по весьма трудной и опасной тропинке; за ними бросились войска правой колонны, а в это время туда уже вторгнулся 3-й апшеронский баталион маиора Тарасевича. В то время, когда на новом Ахульго бой был уже в полном разгаре — около 10-ти часов утра — генерал Пулло, по приказанию генерала Граббе, двинул 3-й баталион апшеронцев на приступ к старому Ахульго. Апшеронцы, воодушевленные успехом правой колонны и личным [81] примером храброго маиора Тарасевича, не дали врагу опомниться; они быстро начали подниматься на утес, где толпы Шамиля искали последнего убежища. Путь колонне указывал генерального штаба штабс-капитан Шульц, тяжело раненый в третий раз за время блокады, но, тем не менее, не пропускавший ни одного штурма. По узкой тропинке, в одного человека, поднялись апшеронцы на плоскость старого Ахульго, изрытую пещерами и подземными саклями, покрытую башнями и завалами — и мгновенно заняли главнейшие пункты. Неприятель, сосредоточивший все свое внимание на происходившем в новом замке, как видно вовсе не ожидал натиска. Он заметил голову колонны только тогда, когда она уже поднялась на утес и встретил се залпом; но уже было поздно: апшеронцы ринулись вверх и опрокинули горцев штыками. Часть гарнизона положила оружие, около же 600 мюридов продолжали защищаться с ожесточением. По прибытии передовых частей войск с нового Ахульго и после продолжительного боя, фанатики были истреблены до последнего. В два часа дня 22-го августа на обоих Ахульго развевались русские знамена. Потеря неприятеля была огромна: до 700 тел устилали поверхность обоих утесов, вообще же насчитано было более 1000 трупов; много убитых было унесено быстрым течением Койсу. В плен было взято до 900 человек, большею частью стариков, женщин и детей. С трудом мирились гордые горцы со своим положением; не смотря на полное изнурение и раны, некоторые бросались на штыки часовых, предпочитая смерть позорному плену. Наш урон в бою 21-го и 22-го августа был велик, но не настолько, как следовало ожидать, судя по обстановке, в которой войскам пришлось драться; из строя выбыло: убитыми 6-ть офицеров (Апшеронского полка поручики Тауст, Трашин, Мостовский и прапорщик Логвинов, кабардинского — штабс-капитан Орел и тарутинского егерского — поручик Дьяков.) и 150 нижних чинов, [82] ранеными 1 штаб, 15-ть обер-офицеров (Кабардинского полка маиор Денисенко, поручик Козинцев, подпоручики Македонский. Шелаев, Забелло, прапорщики Анфилов, Раевский, генерального штаба штабс-капитаны Эдельгейм и Шульц, апшеронского полка штабс-капитан Мягков, поручик Шрейдер, прапорщик Павлов, князя Варшавского полка подпоручик Зоммер, прапорщик Чечеков, смоленского уланского полка поручик Мартинау и низовского егерского — поручик Розенлинде.), 494 нижних чина и контуженными два офицера (Кабардинского полка штабс-капитан Сервианов и подпоручик Мисостов.). Так кончилась осада Ахульго, составляющая одну из блистательнейших страниц истории кавказской армии. Генерал-адъютант Граббе от души благодарил войска за их подвиги, в приказе по отряду от 22-го августа 1839-го года (приложение XVIII). С 23-го августа было приступлено к окончательному очищению сакль и пещер; начался упорный одиночный бой, продолжавшийся целую неделю. Горцы не хотели сдаваться и защищались отчаянно; женщины и дети, с кинжалами и каменьями, в исступлении лезли на штыки или, потеряв последнюю надежду, бросались в пропасть; матери собственными руками убивали детей, чтобы они не доставались русским; целые семьи гибли под развалинами своих жилищ; некоторые фанатики, истекая уже кровью и отдавая оружие нашим солдатам или офицерам, в последнем предсмертном усилии предательски убивали их; жертвою подобного вероломства пал храбрый командир 3-го баталиона апшеронского полка маиор Тарасевич. Особенно больших трудов стоило выгнать неприятеля из пещер, вырытых в отвесном обрыве над Койсу; солдаты, чтобы выбить засевших врагов спускались туда на веревках. Тягостна была эта неделя, с 23-го по 30-е августа, для [83] наших войск, вследствие смрада и наполнявшего воздух от множества мертвых тел; в узком ущельи между обоими Ахульго люди положительно не могли оставаться без смены более нескольких часов. Пока одна часть войск была занята осмотром и очищением последних убежищ горцев, другие усердно трудилась над разрушением укреплений. Некоторые из них, в том числе и сурхаева башня, взорваны порохом. К 29-му числу все было окончено, в Ахульго не осталось ни одного горца, но Шамиля нигде не нашли Вскоре лазутчики сообщили о его бегстве. Скрывшись в ночь на 22-е число в одну из пещер, Шамиль решился с небольшим конвоем прорваться сквозь линию блокады В полночь С 22-го на 23-е августа, он пустил по реке плот, обративший на себя внимание наших постов и вызвавший град пуль, а сам, с семьею и несколькими мюридами, направился по скалам в Гимры. Дорогою имам наткнулся в ущельи на небольшой пост, от которого, после жаркой перестрелки, ему удалось ускользнуть. Сам он был ранен, также как один из его родственников и малолетний сын, которого мать несла на спине. К рассвету беглецы достигли слияния андийского Койсу с аварским и, переправившись, бросились в Салатау, а оттуда в Чечню. 80-тидневная осада Ахульго, с 12-го июня по 30-е августа, стоила нам, кроме убыли от болезней и других причин, 150 офицеров и 2919-ть нижних чинов убитых, раненых и контуженных. Войска были крайне утомлены; баталионы ослабели до того, что в некоторых осталось не более 200 штыков; обувь и одежда были совершенно изношены; артиллерийские и подъемные лошади изморены вконец и числа их не хватало на все количество орудий и повозок отряда. 30-го августа, в день св. Александра Невского, после [84] молебствия, отряд выступил из-под Ахульго и двинулся через Унцукуль на Гимры, по весьма трудной вновь разработанной дороге. Все тяжести и легкая артиллерия были отправлены, под прикрытием 3-х баталионов апшеронцев, кружным и более удобным путем — через Цатаных и Зыряны. 1-го сентября правая, легкая колонна отряда прибыла в Гимры. Это постоянно мятежное селение, родина Кази-муллы и Шамиля и гнездо мюридизма, по своей близости к плоскости всегда имело самое вредное влияние на покорные нам племена и считало себя обеспеченным от русских войск недоступным своим местоположением. Однако, после штурма Аргуани, гимринцы увидели необходимость смириться хоть на время, пока мы блокировали Ахульго. Все это, конечно, нисколько не мешало им пробираться в замок и помогать Шамилю. Впрочем, Граббе не обращал особого внимания на их двоедушие и довольствовался наружною покорностью, позволившею нам устроить через Гимры прямое сообщение с Шурою. Падение Ахульго, считавшегося у горцев неприступным, повергло в ужас последних приверженцев имама в койсубулинских селениях. Когда чеченский отряд проходил через Унцукуль, то войскам пришлось не мало выслушать выражений удивления и одобрения — даже от женщин и детей. В виду того, что гимринцы, находившиеся в Ахульго, были или арестованы, или в плену или, наконец, убиты — генерал-адъютант Граббе объявил остальным всеобщее прощение и назначил им русского пристава — Уллу-бея эрпелинского, вверив ему также и управление селением Ашильта, в котором просили позволения водвориться 24-ре семейства, державшиеся в стороне от всего происходившего у бывшего оплота Шамиля. Простояв один день под Гимрами, Граббе 2-го сентября поднялся на каранаевскую гору, а 3-го — расположил [85] войска лагерем в полуверсте от Темир-Хан-Шуры. Здесь отряд простоял пять дней в ожидании тяжестей и артиллерии. Шамхальская и мехтулинская милиция, по миновании к ней надобности, была распущена. 6-го сентября прибыла и вторая колонна, 8-го в лагере было отслужено благодарственное молебствие по случаю окончания трудного похода против Шамиля, а на другой день было назначено выступление отряда на кумыкскую плоскость. Генерал-адъютант Граббе предполагал пройти через с. Черкей и Салатау. Названное селение, не смотря на близость пунктов занятых нашими войсками, не прекращало постоянных своих сношений с Шамилем. Старшина их Джамал был арестован, а селению обещано строгое наказание, но ничто не помогало. После падения Ахульго, особенно же в виду нахождения стад жителей на правом берегу Сулака, Черкей вдруг переменил тон: депутация, явившаяся в лагерь под Шурою, выражала неограниченную преданность русским, просила об освобождении Джамала и убеждала Граббе непременно пройти с отрядом через их селение. Так как до сих пор Черкей гордился тем, что в нем еще не бывала нога русского солдата, то приглашение это казалось самым несомненным доказательством покорности. Не следовало конечно забывать, что в каждом ауле была буйная молодежь, неохотно подчинявшаяся старейшей и благоразумной части населения и не упускавшая случая затеять перестрелку или сделать лихой набег, но присутствие депутации из почетнейших жителей, приглашение их и пребывание черкеевских стад на плоскости,— заставили откинуть всякую недоверчивость, не смотря на слух, ходивший еще 7-го числа, что между жителями Черкея была какая-то ссора, окончившаяся даже перестрелкою, и что часть семейств уже выселяется из аула. 9-го сентября, утром, чеченский отряд вытянулся [86] длинною лентою по дороге к Черкею. В авангарде шли три баталиона князя Варшавского полка, один — апшеронского, с 4-мя горными орудиями, под общим начальством генерал-маиора Клюки-фон-Клугенау (Генерал Клугенау в 1838-м году принужден был на время оставить Дагестан. Поставленный в натянутые отношения к генерал-лейтенанту Фезе, он счел за лучшее уклониться от совместной с ним службы и просил об увольнении в отпуск заграницу для излечения от раны, сильно его беспокоившей. Однако Высочайшим разрешением он не воспользовался, вследствие предложения корпусного командира управлять ахалцыхскою провинциею, охваченною чумною заразою, вскоре впрочем прекращенною энергическими и разумными мерами Клугенау. В 1839-м году, перед походом к Ахульго, генерал Граббе просил о назначении к нему Клугенау. Просьба эта была исполнена, Клугенау назначен командиром 2-й бригады 20-й пехотной дивизии и начальником левого фланга кавказской линии, но пока он успел сдать свою должность преемнику, Ахульго уже пало под нашими штыками и Клугенау мог явится Граббе только лишь по возвращении отряда г. Шуру.). Авангард, следуя безостановочно, опередил главные силы на несколько верст и, подходя к мосту на Сулаке, был встречен почетными черкеевцами, поднесшими виноград и разные плоды для генерала и начальника отряда, в знак своего гостеприимства, и уверявшими в готовности исполнить все наши требования. Казалось, нельзя было ожидать лучшего приема!... Между тем головной баталион князя Варшавского полка дебушировал уже через мост и потянулся, с песенниками впереди, по узкой углубленной дороге, поднимавшейся между густыми садами к селению. Вслед за ним переправился взвод горных орудий и другой баталион графцев. К этому времени головной баталион уже приближался к воротам аула. Никаких особенных предосторожностей нами принято не было; даже ружья не были заряжены. Громко разливалась лихая кавказская песня, гудел бубен. Ехавший впереди песенников генерал Клугенау невольно улыбался при каких-то сверхъестественных трелях резкой фистулы ротного запевалы…. как вдруг раздался залп из ближайших домов и с крыш. [87] Войска вовсе не были приготовлены к подобной неожиданности; произошел беспорядок, колонна остановилась, но пока начали разбираться, а Клугенау приказал выслать стрелков, черкеевцы успели охватить уже нас с обоих флангов и, подкравшись незаметно к мосту, зажгли его. Мост состоял из деревянных перекладин, укрепленных на выдающихся утесах, и мгновенно вспыхнул, так что, перешедшие к селению части рисковали быть совсем отрезанными. Генерал Клугенау приказал отступать, но исполнить это было не так-то легко: приходилось идти узким строем и, не смотря на все старания ускорить переход по пылавшему мосту, трудно было избежать столпления. К довершению несчастья черкеевцы бросились в шашки и затем, засев в садах, провожали нас убийственным огнем. Лошади под обоими горными единорогами были перебиты; одно орудие успели перетащить на руках на другой берег, но другое осталось на той стороне. Мост рухнул и наши стрелки, с двумя офицерами и орудием, остались в руках вероломных горцев. Кроме того, из строя двух баталионов выбыло убитыми 55-ть нижних чинов, ранеными два обер-офицера (Князя Варшавского полка прапорщик Аргутинский и прикомандированный к тому же полку легкой № 4-го батареи 19-й артиллерийской бригады поручик Лихачев.), 81-н нижний чин и контуженными 12-ть рядовых. Между тем подоспели главные силы и выстроились в боевом порядке на правом берегу против Черкея. Видя гнусную измену, генерал-адъютант Граббе потребовал объяснений от старшин и почетных жителей аула, находившихся под надзором при отряде. Они клялись, что тут не существовало общего преднамеренного плана, а все было делом молодежи, в виду слуха, что русские будто бы намерены испепелить селение. Тогда начальник отряда решился [88] подойти к Черкею через Миатлы, Хубар и Гертме и не оставить в селении камня на камне, если жители не исполнят всех его приказаний, так как оставить без наказания поступок черкеевцев, значило ослабить нравственное влияние на горцев, купленное под Ахульго такою дорогою ценою. В то же время черкеевские старшины были арестованы, казакам приказано немедленно захватить черкеевские стада, а самому аулу объявлена ожидавшая его участь. 10-го сентября отряд выступил двумя колоннами: по прямой дороге были направлены 9 1/2 баталионов, с 12-ю горными орудиями и вьюками, а все тяжести и полевые орудия, под прикрытием 2-х баталионов, пошли кружным путем. Миатлинская переправа в то время состояла из одного парома, прикрытого с обоих берегов башнями. К тому же несколько дней сряду был такой сильный ветер с проливным дождем, что бурное течение несколько раз разрывало канаты и сносило паром. Вследствие этого переправа тянулась три дня и только 14-го отряд мог двинуться к сел. Инчхе. Здесь предполагалось дождаться из Внезапной транспорта с продовольствием и боевыми припасами, так как раньше этого нельзя было и помышлять о движении в горы. Нужны были свежие лошади под орудия и обоз, так как часть артиллерии уже возилась на волах; необходимо было в пехоте обновить одежду и амуницию, а в виду наступления осеннего времени, с проливными дождями, ветрами и снегом на горах — позаботиться о полушубках и возможном улучшении пищи людей. К счастью, отряду не пришлось совершать нового, трудного и несвоевременного движения в горы. Черкеевцы ясно понимали, что не будучи приготовлены к обороне не могли сопротивляться русским; еще 9-го сентября они освободили пленных офицеров и солдат, а на другой день прислали [89] генералу Граббе письмо (приложение XIX), в котором просили помилования, и обещали вслед за тем привезти и оставшееся у них горное орудие. Действительно, 15-го сентября, в лагерь у Инчхе явилась депутация с орудием. Генерал Граббе не сразу принял черкеевцев и допустил их к себе только после убедительных просьб. Депутаты на коленях молили о пощаде — явление редкое со стороны гордых горцев. Начальник отряда не видел особой пользы в разрушении богатого аула, населенного четырьмя тысячами жителей, обрабатывавших виноградные сады, занимавшие до 10-ти квадратных верст; не желая увеличивать числа бездомных абреков и предполагая в будущем изменить настроение черкеевцев устройством близь аула укрепления, он, после строгого упрека, даровал им прощение; но объявил, что с этой минуты назначит в селение русского пристава и распространит и на них общие условия, предписываемые всем покоряемым племенам (приложение XX). Депутация согласилась на все. Собственно наказание вероломного аула ограничилось: 1) взятием в казну сорока тысяч баранов (из 150 т.), из коих большая часть была отправлена на линию для продажи, а остальное роздано на порции войскам, 2) очищением места для будущего укрепления, что требовало истребления части виноградных садов и 3) обязательством жителей доставить материалы для постройки укрепления. Постройка проектированного укрепления, в виду наступившей ненастной погоды и сильного утомления войск, была отложена генералом Граббе до весны будущего 1840-го года. Между тем шли весьма успешные переговоры с покорявшимися дагестанскими племенами. 10-го сентября прибыла к генералу Граббе депутация из Гумбета, с аманатами и ружьями в залог покорности. Анди, Карата, Инху, [90] Ихали, Тлок и другие общества выдали аманатов и оружие Ахмет-хану мехтулинскому, специально командированному для этой цели, и приняли все наши условия. Даже Технуцал не отстал от других и прислал депутацию. 18-го сентября отряд выступил из лагеря у Инчхе; части 19-й пехотной дивизии, с орудиями 19-й артиллерийской бригады, под командою генерал-маиора Клугенау (Генерал-адъютант Граббе, сделав представление (рапорт корпусному командиру от 17-го сентября № 592-й) о назначении Клугенау управляющим северным и нагорным Дагестаном и командующим там войсками, а генерал-маиора Пулло, на место первого,— начальником левого фланга линии и командиром 2-й бригады 20-й пехотной дивизии, допустил обоих немедленно к исправлению этих должностей.), направились через миатлинскую переправу в Темир-Хан-Шуру, для дальнейшего следования через Дербент в Кубу; остальные же войска двинулись к Внезапной по прямой дороге, послав тяжести и легкие орудия через Миатлы. По прибытии в Внезапную, отряд, после некоторого отдыха, был распущен на зимние квартиры, а генерал-адъютант Граббе, поручив все распоряжения по отправлению войск генерал-лейтенанту Галафееву, выехал в Ставрополь. _____________ Действия генерал-адъютанта Граббе на севере Дагестана бесспорно были блестящи, имели несомненное влияние на настроение умов в горских обществах и могли быть очень плодотворны — если бы мы, как предполагалось раньше, утвердились хоть в одном пункте по андийскому Койсу (В предписании корпусного командира командующему войсками на кавказской линии и в Черномории, от 21-го февраля 1839-го года № 352-й, между прочим значилось: “временное пребывание войск наших в Чиркате, наказание жителей истреблением посевов и даже разорение этого селения не достигнет ожидаемой цели, т.е. изгнания Шамиля из центрального пункта, откуда он с такою выгодою против нас действует, и более прочного обладания Аварией и Койсубу. Если, по занятии Чирката и Ахульго, войска оставят сей край, то, без сомнения. Шамиль опять займет его и станет снова в то же положение, в котором теперь находится; в таком случае, неподверженном сомнению, все пожертвования, которые мы должны будем сделать для овладения Чиркатом и замком Ахульго, останутся не вполне вознагражденными; выгодное же влияние наше на койсубулинцев, гумбетовцев, андийцев и вообще на горный Дагестан будет только кратковременно".). [91] К сожалению этого сделано не было и Шамиль, душа всего разновидного горского тела, ускользнул из наших рук. Генерал Граббе, в самоослеплении действительно блестящею экспедициею, непоколебимо верил в достижение ею чрезвычайных результатов, умел привить эту веру и в высших военных сферах и не придавал бегству имама ровно никакого значения. По его мнению, после погрома Ахульго и гибели цвета мюридов, Шамиль — бесприютный и бессильный бродяга; голова его не стоит более 100 червонцев. Ташов-хаджи, Шуаиб-мулла и другие его сообщники хлопочат только о примирении с нами на выгодных условиях. Горские племена, до сих пор упорно отклонявшие всякие заявления наши о принесении ими покорности, сами ищут ее, присылают адресы и аманатов. В высшей местной администрации является даже мысль о правильном разделении этих племен, назначении всюду русских приставов и введении ежегодной дани — оружием — с целью постепенного обезоружения населения. В чаду успеха, о Шамиле совершенно забыли; только один Император Николай I, по обыкновению лично вникавший в ход кавказских дел, не разделял общего взгляда на вещи, и, на донесении генерал-адъютанта Граббе о падении Ахульго и бегстве Шамиля, начертал собственноручно следующие пророческие слова: “Прекрасно (по поводу блистательного штурма); но жаль, что Шамиль ушел и, признаюсь, что опасаюсь новых его козней, хотя [92] неоспоримо, что он лишился большей части своих способов и своего влияния. Посмотрим, что далее будет!" Взгляд Государя не замедлил оправдаться в следующем же 1840-м году: с этого года началось возрастание власти и могущества третьего имама и голова его, оцененная так скупо генерал-адъютантом Граббе, начала быстро подниматься в цене. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 9. 1885 © текст - Юров А. 1885 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). XII. Состав и сбор самурского отряда у с. Хазры. Демонстративные отряды. Движение самурского отряда, под личным начальством корпусного командира, вверх по Самуру. Штурм аджиахурской позиции, занятие с. Ахты и достигнутые результаты. Закладка и возведение тифлисского и ахтинского укреплений. Проложение дороги через кавказский хребет. Отбытие генерала Головина, с легким отрядом, в Тифлис по новой дороге. Задача и действия вспомогательного демонстративного отряда генерал-маиора Симборского. Холодная и голодная стоянка на г. Ноур. Дела и перестрелки с горцами. Неожиданное спасение отряда и роспуск его. Наказание селений Борч и Хнов за вероломное поднятие оружия против Симборского. Результаты экспедиции 1839-го года в южном Дагестане. В то время, когда чеченский отряд, вернувшись из Ичкерии, двигался к Ахульго, у сел. Хазры, на Самуре, сосредоточивался самурский отряд, в составе 2-х рот кавказского саперного баталиона, 4-х баталионов князя Варшавского, 4-х баталионов тифлисского, 3-х баталионов (1, 3 и 4-го) мингрельского полков, трех сотен линейных казаков, 2-х сотен донского № 22-го полка и 10-ти сотен милиции, при 8-ми орудиях кавказской гренадерской артиллерийской бригады, 6-ти орудиях 19-й артиллерийской бригады и 8-ми орудиях сводно-горной батареи, всего 11 1/2 [93] баталионов пехоты и 15-ть сотен кавалерии, при 22-х орудиях,— около 8600 штыков, пик и шашек. 24-го мая подошли последние части войск, и в тот же день прибыл и корпусный командир, с частью своего штаба. 25-го последовал приказ по отряду (приложение XXI), а 26-го был произведен смотр всем войскам. Корпусный командир нашел их в отличном виде и решил безотлагательно приступить к военным операциям. Предварительно, к мятежным горским обществам было послано особое воззвание (приложение XXII), но ни оно, ни значительный сбор войск не произвели желаемого действия. Оставалось обратиться к последнему средству убеждения — силе оружия. Для отвлечения неприятельских сил при предстоявшем самурскому отряду движении был сформирован в Нухе особый вспомогательный отряд, из 2-х баталионов грузинского гренадерского и одного — эриванского карабинерного полков, при 4-х орудиях, под начальством генерал-маиора Симборского. Симборскому было предписано двинуться к верховьям Самура через гору Салават. Для тех же демонстративных целей была собрана табасаранская и кюринская милиция (до 800 чел.), под командою нижегородского драгунского полка маиора Корганова, и расположена на левом берегу Самура, против с. Хазры и, наконец, элисуйский владетель Даниель-бек должен был угрожать Рутулу своими всадниками. Честь встретиться первою с неприятелем выпала на долю милиционной колонны Корганова. 27-го мая он выступил к границам ахтинского общества и, на перевале хребта Гетинкиль, проходящего вдоль левого берега Самура, наткнулся на партию горцев силою до 400 человек. Она пыталась преградить дорогу нашей милиции, но была сбита и опрокинута к с. Хула. Заняв селение, неприятель, [94] подкрепляемый мало-помалу окрестными жителями, приготовился к упорной обороне, но маиор Корганов, не видя возможности овладеть деревнею, отступил на перевал, с потерею одного убитого, 4-х раненых милиционеров и 14-ти выбывших из строя лошадей. Эта первая стычка на Самуре имела то важное значение, что, во-первых, в ней встретились и на славу поработали шашками до сих пор друзья — кюринцы и ахтинцы — и во-вторых — что рутульцы, направлявшиеся против главного отряда, остановились в с. Ахты, а затем перешли через ахтинский мост в сс. Хула, Хакам и Гра. Корганов располагаясь в виду неприятеля, беспрестанно посылал мелкие партии его тревожить и, показывая вид, что намерен ударить на деревни, удерживал горцев на месте. 28-го мая самурский отряд двинулся вверх по Самуру. Отойдя около 4-х верст от лагеря, корпусный командир направил влево, на дер. Хиля и Худуг, генерал-лейтенанта Фезе, с двумя сотнями линейных и донских казаков, сотнею горской милиции, ротою сапер, четырьмя баталионами тифлисских егерей, при 8-ми орудиях, сам же, с остальными войсками, пошел на с. Цухуль. Левая колонна назначалась для наказания отложившихся от нас жителей Хиля и Худуг и для занятия высот, которые обеспечивали бы левый фланг нашей позиции при Цухуле. Первое селение оказалось брошенным жителями, второе же было сильно занято неприятелем. Выбив горцев, Фезе преследовал их по пятам; усиленные свежею партиею, они пытались было удержаться в сел. Тагерджал, но, опрокинутые кавалериею, под командою подполковника Альбрандта, обратились в полное бегство, оставив в наших руках шесть тел и двух пленных. Заняв высоты тремя баталионами егерей, при 4-х горных орудиях, под начальством подполковника Берзуля, Фезе спустился через сел. верхний Геленкур к главным силам, предав огню аулы [95] Хиля, Худуг и верхний Геленкур и отбив несколько штук рогатого скота. Между тем авангард главных сил (20-ть кубинских нукеров, сотня казаков, горская милиция, рота сапер, 1-й и 2-й баталионы князя Варшавского полка, при 4-х горных орудиях.), под командою полковника барона Врангеля, не доходя двух верст до Цухуль в свою очередь наткнулся на неприятеля, в значительных силах занявшего крепкую позицию на противуположном берегу р. Тагерджал-чай и выславшего через реку до 150-ти джигитов. Движение кавалерии и посланной в обход роты князя Варшавского полка заставили этих смельчаков с такой поспешностью уйти за реку, что часть оружия, барабан и значок достались графцам. Пока все это происходило, главные силы, задержанные дурными дорогами и разработкою спуска в овраг для артиллерии, медленно подтягивались к авангарду. Видя это, корпусный командир приказал остановиться на ночлег. 4-ре батарейных и 4-ре легких орудия были выдвинуты на самый край оврага, а два полевых и два горных — спущены на нижний его уступ, под прикрытием авангардных баталионов. Вся кавалерия послана вправо на долину р. Самура. Вскоре перестрелка завязалась по всей линии. Конечно, горцы не долго могли состязаться с нашей артиллерией: с наступлением ночи они отступили к ур. Аджиахур. На крайнем нашем левом фланге дело не ограничилось одною перестрелкою; назойливость лезгин, засевших в кустах, заставили подполковника Берзуля двинуть в штыки резервы цепи; опрокинутый неприятель отступил и к рассвету левая колонна присоединилась к отряду. В этот день мы потеряли одного нижнего чина убитым и 8-мь ранеными. Неприятельское скопище сосредоточилось на аджиахурской [96] позиции, в неприступность которой оно твердо веровало. Расчеты горцев, как увидим ниже, были небезосновательны. От снежной вершины Шах-даг тянется к северу значительный хребет, под названием Куш-даг. Восточная часть хребта, склоняющаяся к селениям Судур, Кюхур и Тагерджал, доступна только для пешеходов. Северная сторона оканчивается отвесною скалою, которая на большое расстояние составляет как бы огромную стену, возвышающуюся до 200 сажен. От этой стены к Самуру, между сс. Цухуль и Кара-Кюра, тянется, в виде контрфорсов, несколько отрогов; ближайший из них к с. Кара-Кюра омывается Самуром и круто понижается к нему на протяжении 3-х или 4-х верст. Этот исполинский вал, известный под названием ур. Аджиахур, возвышающийся над руслом реки на 600 сажен и, по крутизне и глубине оврага почти недоступный, был укреплен по гребню завалами в несколько ярусов, в которых были заготовлены кучи камней для встречи наступающего. От с. Цухуль к Кара-Кюра идут две дороги: одна низом, вдоль реки Самура, а другая через с. Мака, поперек отрогов. Первая — сперва удобна для движения войск, но, подходя к Аджиахуру, пролегает над шестидесятисаженным обрывом и суживается в едва заметную тропу; вторая — вообще трудна по крутизне спусков и подъемов. 29-го числа, с рассветом, кавалерия, под командою подполковника Альбрандта, заняла оставленное неприятелем с. Цухуль и сожгла его. Устроив вагенбург в долине Самура, близь названного селения, под прикрытием 2-х рот мингрельского полка, команды сапер и казаков, при 4-х орудиях, генерал Головин двинул войска вперед двумя колоннами; правая — состояла из большей части кавалерии, 2-х баталионов князя Варшавского полка, 2-х рот мингрельцев, роты сапер и 8-ми орудий, под командою [97] полковника барона Врангеля, и следовала по долине Самура; левая, при которой находился и сам корпусный командир, из 2-х баталионов князя Варшавского, 4-го баталиона тифлисского и 3-го баталиона мингрельского полков, при 10-ти орудиях, направлялась на дер. Мака. Изнурительный переход по горам, при почти постоянной разработке дороги, занял целый день, так что левая колонна принуждена была ночевать не доходя 2-х верст до селения. Горцы нигде не показывались и по мере нашего приближения убирали свои наблюдательные посты, расположенные по вершинам. На следующий день, в пять часов утра, войска двинулись вперед; их встретила та же адская разработка дороги, так что левая колонна могла стянуться на первом отроге Куш-дага не ранее 2-х часов пополудни. Генерал-лейтенант Головин, опередив войска, под прикрытием всей кавалерии и баталиона пехоты, лично произвел рекогносцировку неприятельского расположения. Кроме главных завалов на аджиахурском отроге, оказался сильно укрепленным и занятым передовыми неприятельскими толпами следующий, ближайший к нам отрог. Овладение такою позициею представляло массу затруднений и при самом лучшем успехе не могло обойтись без значительной потери в людях; но так как другого исхода, кроме атаки открытою силою, не представлялось, то штурм был предрешен. Ровно в два часа пополудни войска наши перешли в наступление на всех пунктах. Кавалерия, выслав влево небольшой наблюдательный отряд, с возможною по местности быстротою двинулась вперед, прикрыв пехоту обеих колонн. Три баталиона тифлисского полка, с дивизионом горных орудий, под командою подполковника Фрейтага, пошли на центр неприятельской позиции, а полковник барон Врангель, с своею колонною, двинулся по берегу к отвесной [98] скале отрога, занятого передовыми горцами. Убийственный огонь не остановил нашу пехоту и вскоре ее штыки засверкали у передовых завалов. Прежде всего начал отступать к главной позиции правый неприятельский фланг, затем сдал центр и только левые завалы, сплошь затянутые пороховым дымом, продолжали упорно держаться. Заметив затруднения, встреченные правою колонною, корпусный командир бросил в тыл горскому авангарду всю кавалерию, подкрепленную двумя ротами тифлисских егерей, и приказал двум горным единорогам обстрелять завалы с фланга. Распоряжения эти увенчались полным успехом: вскоре в завалах поднялась суета и барон Врангель бросился на них с фронта. Горцы в беспорядке бежали на аджиахурский отрог и спасением своим обязаны только крутизне оврага, разделявшего оба отрога, воспрепятствовавшей кавалерии энергически преследовать бегущих по пятам и заставившей ее ограничиться одним огнем. Неприятель приветствовал этот наш первый успех беглым ружейным огнем и, через несколько минут, весь аджиахурский отрог — от берега Самура до центра — исчез в пороховом дыму. Горцам отвечали два спущенные вниз горные единорога, две роты тифлисских егерей и вся спешенная кавалерия. Между тем барон Врангель, не смотря на ,то, что пришлось разбирать полевые орудия для провоза их над кручею, весьма быстро поднял 8-мь орудий, поставил их на позиции и засыпал левый неприятельский фланг гранатами и картечью. Вскоре канонада загремела по всей нашей линии. Удостоверившись еще во время рекогносцировки, что верхние завалы, примыкающие к утесу горы Шах-даг и командующие всем гребнем, составляют ключ неприятельской позиции, корпусный командир решил овладеть прежде всего ими и уже двинул было с этою целью два баталиона [99] тифлисцев (2-й баталион.) и мингрельцев, со взводом горных орудий; но потом, желая по возможности избегнуть большой траты людей, отложил предприятие до наступления ночи. Тем временем, в состав штурмовой колонны, взамен мингрельского баталиона, были назначены 1-й и 3-й баталионы тифлисцев, под общею командою подполковника Берзуля, расположившего своих егерей укрыто, на ружейный выстрел от линии неприятельского правого фланга. Корпусный командир приказал Берзулю пододвинуть ночью свою цепь с резервами возможно ближе к верхним завалам и при малейшей оплошности обороняющегося овладеть ими. В сумерки перестрелка, одно время уже почти прекратившаяся, загорелась с новою силою на нашем правом фланге; легкая батарея правой колонны и цепь спешенной кавалерии отвечали редким, но метким огнем на целый рой горских пуль. На остальном протяжении нашего фронта все было спокойно и не наводило горцев ни на какие подозрения, лишь песни линейцев и тагаурцев заглушали ругательства лезгин, сидевших в ближайших завалах. С наступлением совершенной темноты огонь всюду умолк; горцы, в ожидании штурма на рассвете, угомонились, а между тем, по пробитии вечерней зари, подполковник Берзуль без шума приступил к выполнению возложенного на него трудного поручения. В первую линию были назначены 1-я и 4-я егерские роты. Командиры рот —1-й — поручик Вахвахов и 4-й — поручик князь Туманов — передав шепотом последние наставления людям, перекрестясь начали взбираться на гору. Тихо, как кошки, ползли тифлисцы, подсаживая друг друга. Добравшись шагов на сто к завалам и подтянув задних, роты дружно крикнули “ура" и прилегли к земле. Едва они успели это сделать, как с верхних [100] завалов грянул залп и целый рой пуль просвистал и прошипел над головами. Это послужило сигналом для открытия беглого артиллерийского огня по всей нашей линии. Неприятельская позиция, особенно против правого нашего фланга, тотчас вспыхнула резко обозначавшимися в темноте огненными полосами и оттуда загремел залп за залпом. Все это было делом нескольких мгновений, а тем временем поручики Вахвахов и князь Туманов, пользуясь паузою, пока защитники верхних завалов заряжали ружья, успели податься еще вперед. Еще раз раздалось громкое "ура" тифлисцев; еще раз прогремел вражий залп, но егеря уже ворвались в первый завал. Завязался короткий рукопашный бой — и все было кончено. Защитники ключа позиции легли под штыками егерей, мы же недосчитались только одного убитого и 6-ти раненых нижних чинов. Несколько устроившись, Вахвахов и князь Туманов тотчас начали усиленно обстреливать вдоль и другой завал, к которому уже направлялась вторая карабинерная рота штабс-капитана Грабовского, подкрепленная 6-ю ротою. Лезгины, озадаченные пулями с фланга, быстро очистили и второй завал и бросились бежать врассыпную, успев только контузить камнями до 30-ти человек в роте Грабовского. Вслед затем очищен был и третий завал. Нападение произведено было так быстро и решительно, что горцы оставили в завалах свои пожитки, бурки и даже начатый ужин. Все ото ясно доказывало, что правоверные ожидали нас не раньше утра. Получив донесение о падении верхних завалов, корпусный командир тотчас сделал все распоряжения к общему штурму на рассвете. Подполковник Берзуль должен был двинуться из занятых им завалов вдоль неприятельского фронта; генерального штаба подполковнику Фрейтагу, с 1-м баталионом князя Варшавского полка и 4-м баталионом [101] тифлисцев, при взводе горных орудий, поручено было ударить на неприятельский центр; а полковнику барону Врангелю — опрокинуть левый фланг горцев. К рассвету все было готово и ожидало лишь сигнальной ракеты. Подполковник Фрейтаг, отделенный от неприятельского центра глубоким каменистым оврагом, еще ночью успел спуститься вниз и затем подойти на полуружейный выстрел к завалам. Но все наши приготовления оказались напрасными: семитысячное скопище, до сих пор до того уверенное в успехе, что даже семейства кара-кюринских жителей до последней минуты оставались в домах, бросило свою неприступную позицию; весь гребень, накануне кишевший горцами, оказался пустым и только с помощью зрительной трубы можно было видеть население долины, спасавшееся по едва доступным тропам в горы. Честь дня всецело принадлежит подполковнику Берзулю, с его тифлисцами. Когда, в лагере у Хазры, фельдфебеля читали перед фронтом приказ корпусного командира, отданный перед выступлением, в котором упоминалось о кабардинцах и куринцах, заслуживших особенную похвалу генерала Граббе, то тифлисские егеря говорили: “ничего; дойдет до дела — о нас еще лучше напишут!" — и в бою под Аджиахуром вполне сдержали слово. С рассветом 31-го мая, отряд передвинулся к сел. Кара-Кюра, оставленному жителями, и сжег его до основания, в возмездие кара-кюринцам, бывшим главными коноводами прошлых возмущений. Кавалерия, шедшая впереди, имела небольшую перестрелку и захватила двух пленных и 8-мь тел. С 28-го мая по 1-е июня наша потеря состояла из 3-х убитых нижних чинов, 3-х обер-офицеров (Князя Варшавского полка прапорщик Мерлини, легкой № 1-го батареи кавказской гренадерской артиллерийской бригады подпоручик Соловцов и кавказского казачьего полка сотник Нефедьев.) и [102] 32-х нижних чинов раненых и 2-х офицеров (Тифлисского полка поручик князь Бектабеков и прапорщик Кирис.) и 45-ти нижних чинов контуженных и ушибленных камнями. Необходимость дать отдых войскам после изнурительных переходов, дождаться подвоза продовольственных и боевых запасов и разработать дорогу по берегу Самура — заставили отложить на несколько дней дальнейшее движение. Пользуясь этим временем корпусный командир наметил пункт для возведения в аджиахурском дефиле укрепления, и испросил Высочайшее соизволение на наименование его, в память подвига тифлисских егерей — Тифлисским. Новое укрепление должно было обеспечить сообщение отряда, а впоследствии и проектированного укрепления у с. Ахты, с кубинского провинциею. 1-го июня произведена была трассировка Тифлисского укрепления, а 2-го — после благодарственного молебствия за одержанную победу — приступлено к крепостным работам. В этот же день в лагерь прибыл маиор Корганов, с старшинами от ахтинского общества. Штаб-офицер этот, усиленный еще 31-го мая десятью сотнями казикумухской милиции, двинулся на другой день к сел. Хула, занял его и, в наказание, приказал сжечь до основания. Этот пример строгости, в связи с аджиахурским боем, не замедлил дать прекрасные результаты: жители некоторых селений, в том числе и 10-ть ахтинцев, явились к Корганову с покорностью и просьбами ходатайствовать перед корпусным командиром о их помиловании. Ахтинцы же даже просили его двинуться к главному отряду прямо на их селение и через мост на Самуре. Маиор Корганов тотчас воспользовался этим предложением и явился к генералу Головину. Ахтинцы униженно просили пощады обществу и просьба их, в искренности которой нельзя было [103] сомневаться, была уважена. Кара-кюринцы также получили позволение водвориться на их пепелище. Отчасти вследствие проливного трехдневного дождя, препятствовавшего разработке дороги и движению транспорта, следовавшего к отряду, в особенности же желая дать ахтинцам и рутульцам время образумиться, корпусный командир решил выступить далее лишь 5-го июня. В этот день, оставив у сел. Кара-Кюра, для устройства укрепления, один баталион князя Варшавского, один — тифлисского полков и роту сапер, при 6-ти орудиях, под командою подполковника Ясенского, а также и все тяжести, генерал Головин двинулся к с. Ахты. С первых же наших шагов обнаружились плоды боя 30-го мая: жители первого попутного селения Мескенджи встретили войска с хлебом-солью и получили прощение и забвение их проступков от Имени Государя. К вечеру отряд остановился неподалеку от Ахты. На другой же день была произведена рекогносцировка окрестностей для выбора места под проектированное укрепление. В полдень. прибыл элисуйский султан Даниэль-бек, лично доложивший корпусному командиру о занятии и приведении в покорность Рутула. Между тем в наш лагерь собрались старшины и почетные люди из всех окрестных магалов и просили о пощаде, изъявляя вновь безусловную покорность, которая на этот раз была искреннею, так как горцы не видели уже никакой возможности не только сопротивляться, но даже избегнуть строгого наказания в случае малейшего с их стороны упорства. Таким образом, оставалось только утвердить наше владычество в вольных обществах на прочном основании, чтобы навсегда лишить их средств и даже надежды на безнаказанное нарушение спокойствия и, затем, устроить кратчайшее и безопасное сообщение между Дагестаном и закавказскими провинциями. Первое достигалось уже [104] возведением укреплений у Ахты и Аджиахура, что же касается до второго — то оно оставалось еще на очереди; для предварительной рекогносцировки дорог, ведущих по разным направлениям из Ахты через горы в джаро-белоканскую область и шекинскую провинцию, уже были посланы офицеры генерального штаба. 7-го июня было избрано место для укрепления при впадении р. Ахты-чай в Самур, на нравом берегу. Оно должно было обстреливать селение Ахты, оба ущелья и мост на Самуре, защищенный кроме того особыми блокгаузами. Для крепостных работ назначены и расположены на р. Ахты-чай три баталиона тифлисского и два — мингрельского полков, при 6-ти орудиях, а 11-го числа, после молебствия, заложено укрепление, на две роты пехоты и 8-мь орудий, из пяти бастионов, соединенных куртинами, с оборонительными казармами. Верки проектировались из камня, без рва. В то же время устраивалось сообщение в тылу отряда до Кара-Кюра и вперед к Рутулу, по левому берегу Самура, исправлялся мост на последней реке и строился новый — на Ахты-чае. 12-го июня, в виду достаточного успокоения края, милиция, состоявшая при отряде, за исключением 300 человек, была распущена, чтобы дать возможность милиционерам заняться сельскими работами; то же самое приказано было сделать и элисуйскому султану, оставив часть всадников лишь для наблюдения за спокойствием рутульского магала. К 20-му июня разработка дороги через Рутул настолько подвинулась, что для проложения пути по хребту был выслан в Рутул баталион мингрельского полка; в то же время предписано генерал-маиору Симборскому, распустив свой отряд, двинуть 1-й баталион грузинского гренадерского полка в Элису, для разработки хребта с юга, навстречу мингрельцам. В двадцатых же числах, не предвидя более военных действий, [105] генерал Головин распустил и остальную милицию и, по просьбе генерала Граббе, отправил в состав чеченского отряда, под Ахульго, три баталиона князя Варшавского полка, при четырех орудиях, под командою полковника барона Врангеля; с этими баталионами пошли все гвардейские офицеры, бывшие в самурском отряде. К половине июля оба укрепления — Ахтинское и Тифлисское — были приведены в оборонительное состояние и корпусный командир, находя дальнейшее присутствие свое при отряде излишним, с первыми баталионами мингрельского и грузинского полков и конвойною командою, при двух легких орудиях, отправился через Рутул, Гельмец, Элису, Ках, Закаталы и далее по лезгинской линии в Тифлис. Начальство над оставшимися войсками (Один баталион князя Варшавского, четыре — тифлисского, два — мингрельского полков, рота сапер, 10-ть орудий, две сотни донского казачьего № 22-го полка, 100 нукеров и все мастеровые.) было вверено генерал-лейтенанту Фезе, которому вменено в обязанность докончить оба укрепления — у Ахты и на Аджиахуре — оставить в гарнизоне первого две роты, по 150-ти штыков каждая, а во втором — взвод в 80-т человек (От баталиона князя Варшавского полка; впоследствии предполагалось сменить эти части грузинским линейным № 9-го баталионом.), снабдить их снарядами, патронами, продовольствием, топливом и взыскать с населения всю недоимку за прошлое время и подати на 1839-й год. Затем, оставив два баталиона мингрельцев в кубинской (в с. Джан-Ятаг) и баталион тифлисцев в шекинской провинциях, распустить войска на зимние квартиры. ____________ В то время, когда самурский отряд одним ударом сокрушил неповиновение вольных обществ, вспомогательный [106] отряд генерал-маиора Симборского совершенно успешно выполнил поставленную ему задачу, оттянул на себя часть неприятельских сил, но, в то же самое время, сам очутился почти в критическом положении; спасла его только аджиахурская победа. Экспедиция генерала Симборского должна была начаться с задержания многочисленных стад овец, принадлежавших вольным обществам и зимою пригоняемых на плоскости окрестностей Нухи; затем, обозрев горные проходы, он должен был заняться отвлечением неприятеля от главных сил самурского отряда. Прибыв 22-го апреля в Нуху, Симборский застал свой отряд расположенным следующим образом: в сел. верхний Гейнук, для наблюдения за шинским ущельем, 3-й баталион эриванцев; в Нухе — две роты 1-го баталиона грузинского гренадерского полка, при одном орудии; в сел. верхнем Дашагиле — остальные две роты того же баталиона; в сел. Хачмаз — 4-й баталион грузинцев, при орудии; в с. Куткашине — 4-й баталион тифлисцев и два орудия, и 1-й баталион того же полка в с. Бум (Вскоре баталионы тифлисского полка, с двумя орудиями, были отправлены в главный отряд, так что у Симборского осталось только два баталиона грузинцев и один — эриванцев.). Между тем лезгины успели уже угнать свои стада в горы, так что начальнику отряда оставалось готовиться к демонстративному движению. К 21-му мая все войска вспомогательного отряда стянулись в общий лагерь у с. верхний Зикзит. Не смотря на желание генерала Симборского возможно скорее приступить к наступательным действиям, пришлось не трогаться с места, в виду того, что не только на перевале через горы шинского ущелья, но и на ближайших к вершине покатостях еще лежал снег. Тем не менее, опасаясь, чтобы [107] горцы не затруднили нашего движения при самом подъеме из шинского ущелья, начальник отряда решил выдвинуть вперед часть войск, для занятия одного или двух пунктов в ущельи. С этою целью, 24-го мая, около полудня, был послан грузинского полка подполковник Тизенгаузен, с сводным баталионом из 2-х рот грузинцев и 2-х — эриванцев; не встретив нигде сопротивления, колонна, около 5-ти часов вечера 25-го числа, заняла позицию на г. Ноур, выставив на покатости г. Салават два пикета — один из 16-ти милиционеров, а другой — из взвода карабинеров. В тот же день, генерал Симборский, с остальными войсками, прибыл в с. верхний Гейнук, но получив сведение, что рутульцы собрались в с. Борч, с намерением преградить нам путь по шинскому ущелью, 26-го поспешил на соединение с колонною подполковника Тизенгаузена, оставив всю легкую артиллерию и часть обоза на месте ночлега, под прикрытием одной роты гренадер. Между тем 26-го мая, в два часа пополудни, горцы сняли без выстрела милиционный пикет и потеснили взвод эриванцев. К утру же вся гора Салават оказалась усеянною толпами лезгин, засевших в завалах и засыпавших пулями нашу передовую цепь. Подполковник Тизенгаузен, сознавая, что силы его недостаточны для штурма крепкой неприятельской позиции, решился выжидать прибытия Симборского, а до тех пор стараться лишь помешать лезгинам занять лесистый подъем на г. Ноур. Лезгины, как бы предугадав соображения Тизенгаузена, действительно потянулись было к подъему, но высланная рота эриванцев заставила их отступить. В пять часов вечера поднялись на г. Ноур остальные войска вспомогательного отряда. В этот день мы потеряли ранеными 17-ть человек нижних чинов. Перестрелка с перерывами шла ежедневно. До 29-го [108] числа Симборский не предпринимал ничего решительного, но в этот день отправил в с. Гейнук 1-го и 9-го фузелерные роты грузинского полка, под общею командою поручика Гренгамера (Командир 9-й роты.), с вьючным транспортом для подвоза провианта. Дорога проходила вдоль правого берега Салават-чая, левая лесистая и обрывистая сторона которого была занята завалами, устроенными в несколько ярусов. Грузинцы с первого же шага были встречены убийственным фланговым огнем; это заставило генерала Симборского подкрепить поручика Гренгамера еще 3-ею карабинерною и 8-го егерскою ротами карабинер, под начальствам маиора Антонова, занимавшимися разработкою спуска с г. Ноур в шинское ущелье. Но еще до получения этого приказания маиор Антонов переправил на левый берег Салават-чая 8-ю егерскую роту, тотчас выбившую лезгин из первого ряда завалов по самому берегу и бросившуюся на вторую линию, вытянутую по полугоре. В это время к спуску подошел транспорт; поручик Гренгамер, остановил вьюки, подкрепил 9-ою ротою 8-ю эриванскую и оне, мгновенно, на штыках вынесли горцев и из второго ряда завалов. Подкрепленные постепенно 1-ю грузинскою и 3-ю эриванскою ротами передние роты зарвались: лихо бросились оне, соревнуя друг с другом, на третий ряд завалов, но, вследствие сильной усталости людей, не могли уже иметь успеха. Осыпаемые градом пуль и камней наши молодцы должны были отступить; торжествующие лезгины снова засели в своих завалах, а транспорт должен был вернуться обратно ни с чем. Дело это стоило нам 4-х нижних чинов убитых и одного обер-офицера (Грузинского гренадерского полка поручик Гренгамер.) и 19-ть нижних чинов раненых (Надо полагать, что потеря была гораздо значительнее; в истории грузинского полка, сост. г. Казбеком, у одних грузинцев значится выбывшими из строя убитыми и ранеными один офицер и 70-т нижних чинов.). [109] Недолго однако пришлось горцам ликовать по поводу возвращения их завалов, которыми они совершенно прекращали всякое сообщение отряда с шекинскою провинциею. Генерал Симборский приказал грузинского полка маиору Огиевскому, с 3-го и 9-го ротами того же полка и 7-го и 8-го егерскими эриванцев, при одном горном орудий, с рассветом 30-го мая выбить лезгин из их позиции, разрушить завалы, расположить на удобном пункте против спуска с Ноура две роты, прикрыв их наскоро окопами, а с остальными двумя — и горным орудием, очистить все ущелье до с. Шин и следовать далее в Гейнук. Здесь колонна должна была присоединить к себе две роты, оставленные в шекинской провинции, 200 пеших ширванских милиционеров и, взяв транспорт с провиантом и боевыми запасами, возвратиться к отряду. Для поддержки действий сводного баталиона, одна рота грузинцев была расположена по гребню, идущему от вершины Салавата, а другая, штабс-капитана князя Джамбакуриан-Орбелиани (Григорий Дмитриевич, генерал-адъютант, недавно умерший.), послана по скату горы, в тыл верхним завалам. Маиор Огиевский с полным успехом выполнил возложенное на него поручение. Ночью он двинулся по данному направлению и успел спуститься с Ноура раньше, чем лезгины стали в ружье. Ближайшие к спуску завалы были очищены с налета, а к утру лезгины были вытеснены и из остальных. Успешному окончанию дела не мало способствовала рота гренадер штабс-капитана князя Орбелиани. Эриванцы затем возвратились в лагерь, так как невыгодное местоположение не позволяло возвести окопа там, где это признавалось необходимым, а Огиевский, с 2-мя [110] грузинскими ротами и орудием, двинулся к Шину. Лезгины на каждом шагу перерезывали ему дорогу, но будучи всякий раз отбиваемы, наконец оставили гренадер в покое. Вся потеря наша в бою состояла из 2-х убитых и 12-ти раненых нижних чинов. Пока Огиевский успел прорваться к Шину, а затем достигнуть благополучно с. верхний Гейнук, положение отряда час от часу становилось затруднительнее. Многочисленные скопища, усиленные жителями сс. Борч и Хнов, совершенно пресекли сообщение его с шекинскою провинциею. Сухарей, при уменьшенной даче, едва могло хватить на 4-ре дня; патронов оставалось по 70-ти на каждое ружье, а зарядов — лишь по нескольку на орудие. Транспорт с тем и другим, ожидаемый с понятным в этом случае нетерпением, легко мог быть отрезан неприятелем, а беспрестанные схватки, сильно ослабляя строй, в то же время делали врага, не замечавшего своих потерь вследствие постоянного прилива подкреплений, еще дерзче и предприимчивее. К довершению всего Симборский мог рассчитывать только на пехоту; милиция же, по его словам, составляла лишь тяжкое бремя. В ночь на 31-е мая наши караулы заметили, что лезгины устраивали новые завалы по гребню, идущему от вершины Салавата, параллельно спуску с Ноура и на самом спуске. Пальба, открытая с рассветом из этих новых завалов, ясно показала отряду, что доступ к воде и единственный путь отступления — дорога в шинское ущелье — ему отрезаны. Не имея достаточно сил, чтобы решительным ударом опрокинуть неприятеля, генерал Симборский, с целью хотя отдалить горцев, двинул на них две роты грузинцев, под командою штабс-капитана Валова и подпоручика Вашклевича. Гренадеры, на глазах всего отряда, лихо атаковали завалы, выбили лезгин штыками, но, к сожалению, этим не ограничились. Храбрый, но запальчивый [111] Валов, увлеченный успехом, бросился далее, увлек за собою и роту Вашклевича и этим испортил все дело. Оба офицера легли на месте, простреленные десятками пуль, а гренадеры, выбившиеся из сил, были оттеснены с уроном в 13-ть убитых, 19-ть раненых нижних чинов и одного офицера (прапорщик Грибунин) и 30-ть нижних чинов сильно контуженных камнями. Симборский чуть не плакал видя гибель храбрых грузинцев, но поддержать их ничем не мог: в резерве оставалось только 4-ре роты слабого состава, с орудием, которых нельзя было трогать с места, в виду остальной массы лезгин, угрожавших лагерю. С этих пор дерзость горцев удвоилась, а наш отряд, тая с каждым днем, терял всякую надежду на успех и готовился к единственному почетному выходу из этого положения — смерти в бою с превосходными силами. В лагере находилось два офицера и 90 нижних чинов раненых и 10-ть больных. Изнуренные солдаты, проведя несколько дней почти без пищи и сна, падали от усталости; без теплой одежды и палаток, вблизи снеговых гор, они терпели ужасную стужу. Некоторое время разные коренья, черемша, щавель и так названная солдатами “жирная трава" — кое-как заменяли обычную пищу, но и это скудное подспорье скоро было уничтожено. Между тем последняя попытка к активным действиям окончилась неудачею, отступить же казалось делом несбыточным. “Если отряд не получит через три дня ожидаемого продовольствия, долженствующего прибыть сюда при 4-х ротах пехоты и одном горном орудии маиора Огиевского, то нельзя определить меры бедствий, которые нас здесь ожидают".— Так доносил Симборский о своем положении корпусному командиру. Трудно сказать, на что решился бы начальник отряда, если бы это “сидение" на Ноуре продолжилось еще сутки, но [112] счастливый случай не допустил гренадер и карабинер до бесславия. 1-го июня в наш лагерь явились старшины бунтовавшихся деревень с повинною головою: это было последствие поражения скопища лезгин генералом Головиным при Аджиахуре. Симборский с достоинством встретив старшин, взял их в качестве аманатов и с ними вместе возвратился в верхний Гейнук. Трудно судить о радости отряда, избавившегося от явной гибели и получившего горячую пищу и некоторые удобства походной жизни после недельного голода. Кто участвовал в кавказских походах, тот знает, с каким братским радушием обыкновенно принимали солдаты друг друга при встрече рот, баталионов и целых отрядов. Так случилось и в этот раз: роты, пришедшие в Гейнук несколькими днями раньше, угощали вновь прибывших голодных товарищей. Генерал Симборский не замедлил отдать должное своему геройскому полуторатысячному отряду, боровшемуся с восьмитысячным скопищем, в теплом, задушевном приказе от 11-го июня 1839-го года № 31-й (приложение XXIII). Хотя на долю войск и не выпало блестящих дел, но, тем не менее, поставленная им задача — отвлечение части горских сил - была достигнута, что и было вполне оценено корпусным командиром. За время экспедиции отряд потерял убитыми, ранеными и контуженными 4-х обер-офицеров и 110-ть нижних чинов. 19-го числа генерал-маиор Симборский получил приказание прекратить всякие военные действия и распустить войска. Эриванский баталион, со взводом орудий, отправлен был в Тифлис, 1-й баталион грузинцев, с частью казаков, взводом орудий и командою сапер — в Элису, для разработки дороги, а 3-й баталион того же полка — оставлен в распоряжении шекинского коменданта. Жители селений Борч и Хнов, не смотря на уверения [113] в покорности, поднявшие оружие против отряда Симборского, впоследствии же, получив прощение, вновь ослушавшиеся приказаний генерал-лейтенанта Головина прислать в Ахты почетных людей и старшин для принесения присяги на верность Государю, не остались без заслуженного возмездия. На пути из Ахты по вновь проложенной дороге через кавказский хребет, по прибытии в Рутул, корпусный командир отправил 17-го июня, для наказания сс. Борч и Хнов, 15-ть сотен казикумухской, кюринской, элисуйской и грузинской милиции, под командою маиора Корганова, подкрепив ее на случай упорного сопротивления тремя баталионами пехоты, при 4-х горных орудиях, под начальством командира 2-й бригады 19-й пехотной дивизии генерал-маиора Круммеса. Корганов повел дело весьма быстро и искусно: оба селения были застигнуты врасплох и окружены; жители обезоружены, все зачинщики и подстрекатели арестованы, а главный коновод мятежа, старшина Челяби, предан суду самих хновцев и, по местному обычаю, побит камнями. Население торжественно присягнуло на верноподданство Государю Императору. ____________ Военные действия 1839-го года в южном Дагестане окончились. Плодами их было: устройство укрепленной самурской линии, открытие сообщения через Рутул с элисуйскими владениями, присоединение к сим последним рутульского магала и, таким образом, совершенное разобщение наших мусульманских провинций с лезгинскими племенами Дагестана; прочное водворение спокойствия не только в шекинском ханстве и кубинской провинции, но и во всем соседнем крае, приобретение непосредственного влияния на казикумухское и кюринское ханства, открытие возможности во всякое [114] время действовать в горах, опираясь на укрепленную самурскую линию и, наконец, сокращение на 300 верст летнего пути между Грузиею и Дагестаном, с небольшою разработкою доступного для движения вьюков, и войск во всякое время года. Желая по возможности усилить и упрочить вновь созданную самурскую линию, корпусный командир обратил особенное внимание на то, чтобы удержать на местах всех горцев этой густо населенной долины. С этою целью, образовав округ из самурских жителей (около 6000 дворов) и избрав Ахты, как главнейшее, и самое многолюдное селение, его центром, он занялся немедленно учреждением в нем правительственного дивана из выборных туземцев, под председательством нашего штаб-офицера, с званием военно-окружного начальника. До этого времени жители бассейна Самура разделялись на разные вольные общества, управляемые выборными старшинами и духовными лицами. Учреждение дивана, сохранив между ними существовавший порядок управления, открыло достойнейшим туземцам путь к достижению власти. Таким образом, народное самолюбие было удовлетворено и вся исполнительная и полицейская власть, в общественном быту самая тяжелая для народа,— оставаясь в руках туземцев, служила ручательством в неприкосновенности древних обычаев и законов края. Между тем председатель дивана, постоянно следя за действиями его членов, имел всегда возможность давать им должное направление, без ощутительного тяготения над ними своею властью; последняя же имела надежную опору в дулах орудий, грозно выглядывавших из-за крепостных верков и готовых в каждую минуту разгромить с. Ахты. Учреждение этого образа управления не только удержало в своих жилищах обитателей самурской долины, но поселило в них доверие к нам: народонаселение этого угла, наслаждавшееся, [115] в сравнении с другими жителями Кавказа, благоденствием, стало даже заметно увеличиваться и смягчать свои нравы; доказательством тому служил исчезнувший с течением времени обычай носить оружие и даже кинжал, считающийся непременною принадлежностью горского костюма. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 9. 1885 © текст - Юров А. 1885 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). XIII. Сбор и посадка на суда черноморского флота десантного отряда генерал-лейтенанта Раевского. Высадка с боем у устья р. Субаши. Возведение укрепления Головинского. Перестрелки и дела 27-го и 28-го мая. Амбаркация войск и занятие устья р. Псезуапе; дело при высадке десанта. Перестрелки. Возведение укр. Лазарева. Перевозка войск к Анапе. Движение отряда на р. Мескага и устройство промежуточного форта Раевского. Санитарное состояние отряда. Болезнь генерал-лейтенанта Раевского и отбытие его в Керчь, по сдаче командования генерал-маиору Кашутину. Движение. отряда в Черноморию и роспуск его на зимние квартиры. Высочайше утвержденное новое разделение черноморской береговой линии. В двадцатых числах апреля 1839-го года десантный отряд сосредоточился на берегу Черного моря, между Бугасом и Таманью, а 23-го апреля прибыла к керченскому проливу эскадра черноморского флота. Вследствие двухдневного сильного волнения нагрузка тяжестей была окончена лишь 28-го числа, а вслед затем, после молебствия, войска посажены на суда. Задерживаемый то штилем, то противными ветрами и сильным течением вдоль берега, флот прибыл к устью р. Субаши в пять часов пополудни 2-го мая. Приступать к высадке уже было поздно, а потому суда держались в море. Горцы, заранее знавшие о предстоявшем занятии нами этого пункта, толпами стекались к берегу и, [116] с наступлением ночи, долины рр. Субаши, Шахе и окрестные горы озарились бесчисленными кострами. На другой день, с рассветом, эскадра подошла к берегу и спустила гребные суда. Между тем, на берегу все сгущались толпы пеших горцев. Несколько человек, по-видимому начальников, разъезжали верхом. Поодаль, на равнине, под вековыми деревьями, несколько сот человек стояли на коленях, имея впереди себя муллу в белой чалме, и молились. Все предвещало жестокий бой. Грозная тишина, царившая в воздухе, была вдруг нарушена ревом корабельных орудий, начавших громить берег. Вслед затем гребные суда, под командою капитана 2-го ранга Корнилова, стройно двинулись вперед, стреляя на ходу из носовых орудий, и скоро врезались в песок. Одновременно с движением десанта, правее его были направлены три азовские лодки, под командою войскового старшины Дьяченко; оне имели назначение при высадке обстреливать правый фланг, так как с кораблей были замечены толпы горцев, поспешно спускавшихся с гор левого берега Шахе и переходивших реку вброд у устья. По приказанию Дьяченко, одна лодка (лейтенанта Краббе) вошла в самое устье реки и своим огнем прикрыла правый фланг десанта; другая (инженер-поручика Баумгартена) — подойдя к берегу, удачными выстрелами выбила партию черкес из леска, близь устья, третья же (лейтенанта Рындина), обогнав десант, осыпала берег картечью. Когда гребные суда причаливали к материку, Рындин дал им место, но тут ему не посчастливилось: внезапно последовал взрыв порохового ящика и лодка пошла ко дну. Экипаж спасся благодаря присутствию духа Рындина и содействию Баумгартена, быстро подоспевшего к месту катастрофы и принявшего на борть погибавших; тем не менее, 8-мь человек оказались обожженными порохом и два из них весьма серьезно. [117] Войска первого рейса (2-й, 3-й и две роты 4-го баталиона тенгинского, 1-й, 3-й и две роты 4-го баталиона навагинского полков, при 5-ти горных единорогах и двух ручных мортирках. Все баталионы были снабжены шанцевым инструментом и по 100 топоров на каждый. Люди имели на себе четырехдневный запас сухарей.) высадились на берег. 2-й баталион тенгинского полка, при 2-х горных орудиях, под командою генерал-маиора Кашутина, составил авангард, 3-й баталион того же полка, с одним орудием, под командою и. д. начальника отрядного штаба генерал-маиора Ольшевского - левое, а 1-й баталион навагинского полка, с своим полковым командиром полковником Полтининым — правое прикрытие. 3-й навагинский и сводный (из двух рот 4-го тенгинского и 2-х рот 4-го навагинского баталионов) баталионы, с остальною артиллериею, составили резерв, под командою командовавшего навагинским полком подполковника Вылазкова. Удачное действие морской артиллерии принудило горцев оставить завалы, которыми они заблаговременно усеяли берег между устьями Субаши и Шахе, но они сильно заняли лесистые возвышенности и овраги, идущие к р. Шахе, параллельно берегу моря. Едва наши передовые войска успели выстроиться, выгрузить два горных единорога, и затем рассыпать цепь, как неприятель хлынул на равнину между горою и прибрежным лесом. Вся эта масса, до 1000 человек, молча и без выстрела неслась на 2-й баталион тенгинцев, не обращая внимания на огонь цепи и картечь двух горных единорогов. Впереди толпы бежали несколько мулл, на ходу подогревая энтузиазм правоверных. Цепь авангарда мгновенно была разорвана и отброшена к резервам; генерал-маиор Кашутин, лично обнажив шашку, бросился на выручку в голове баталиона, но и штыками не озадачил фанатизированных горцев: они с гиком охватили колонну [118] с трех сторон и завязали отчаянную рукопашную свалку,— но в это время, из чащи леса дебушировал подоспевший 3-й навагинский баталион подполковника Танского, и картина боя сразу изменилась. Усиленный одною ротою, по распоряжению полковника Полтинина, Танский ударил в штыки во фланг партии. Озадаченные горцы были смяты, подались было назад, но вскоре остановились и, завязав перестрелку, думали задержать наступающих. Но было уже поздно; охваченные е флангов, они принуждены были вновь отступать среди ожесточенного рукопашного боя. В схватке принимали участие, с капитаном 2-го ранга Корниловым, капитан-лейтенанты Панфилов, Иванов, флигель-адъютант Глазенап и некоторые другие морские офицеры с несколькими десятками матросов, увлеченных желанием попробовать свои силы в сухопутном бою. Нечего и говорить, что молодцы-черноморцы и здесь явили себя такими же героями, как и 14-ть лет спустя, в тяжкую для России годину, при обороне многострадального Севастополя. Вообще можно сказать, что ежегодное участие эскадр при десантах для устройства береговой линии способствовало той замечательной братской связи, которая существовала между кавказским корпусом и черноморскими моряками до самой добровольной гибели нашего славного черноморского флота. Пока в авангарде происходило все описанное, на левом фланге нас ожидало не менее серьезное дело. Сильная партия спускалась с высокого хребта, служащего водоразделом между Шахе и Субаши, с целью занять вдающийся в море мысом отрог. Но генерал-маиор Ольшевский предупредил неприятеля: быстро заняв высоту баталионом подполковника Хлюпина, он бросился оттуда на покрытый лесом гребень. Завязалась жаркая перестрелка, но занятая нами выгодная позиция позволила не только остановить напор горцев, но даже обратить артиллерийский огонь на [119] толпы, теснимые авангардом. Вскоре горцы и здесь начали отступать, прикрываясь двойною цепью; свежие толпы, выходя из лесистого ущелья, уносили и заменяли раненых и убитых. Между тем, с вторым рейсом, высадились остальные войска, артиллерия и баталион матросов, под командою капитана 2-го ранта Путятина (Сводная саперная рота, 1-й баталион тенгинского и 2-й баталион навагинского полков, 6-й и 8-й пешие черноморские казачьи полки, при 7-ми орудиях и четырех ручных мортирках.). Тотчас сводный баталион подполковника Данзаса был послан на усиление авангарда и стал за ним в резерве. Тогда генерал Кашутин начал энергичнее теснить горцев и, подойдя к подножию торы, разделявшей Шахе от Субаши, двинул подполковника Лебединского, с двумя ротами, на высокий и крутой уступ, командующий равниною и лесистым ущельем, в которое втягивались отступавшие горцы. Лебединский, при жаркой перестрелке, занял указанный ему пункт и утвердился на нем. Для занятия промежутка, образовавшегося между этою колонною и левым прикрытием, начальник отряда направил морской баталион, который тотчас двинулся по обрывам оврага, отделявшего его от выступа горы. Моряки двумя колоннами взобрались наверх и выбили штыками горцев из весьма выгодной позиции в лесу. Таким образом, наш авангард вошел в непосредственную связь с левым прикрытием. Неприятель отступил, но, укрываясь за деревьями, не прекращал перестрелки и се более и более усиливался. Тогда в помощь морякам были посланы из резерва 2-й баталион навагинцев и саперная рота. Между тем матросы с трудом уже держались против превосходного противника; капитан 2-го ранга Путятин, получив две раны, принужден был оставить строй, сдав команду капитану 2-го ранга Метлину. По прибытии подкрепления, с большим трудом успели втащить на плечах вверх [120] два горных единорога; сдерживая горцев картечью, Метлин приступил к устройству засеки и через два часа ее окончил. В это время, на равнине, авангард и правое прикрытие продолжали теснить горцев, отступавших шаг за шагом, чтобы дать время вынести из боя своих раненых и убитых. Под каждым нашим картечным выстрелом валились целые груды тел и около них завязывался упорный рукопашный бой, стоивший много крови. Дойдя до возвышения, замыкавшего прибрежную долину, генерал-маиор Кашутин и полковник Полтинин овладели им и тем завершили занятие предположенного пространства. Двухчасовой ожесточенный бой прекратился, но после непродолжительной паузы горцы сделали последнее отчаянное усилие: маскируя свое намерение редкою пальбою и пользуясь изгибами местности;, они внезапно подошли к резерву, прикрывавшему орудия близь высоты занятой подполковником Лебединским, и с гиком ринулись в шашки. Молодцы-артиллеристы не потерялись: командовавший орудиями 20-й артиллерийской бригады штабс-капитан Щербина, подпустив неприятеля, послал ему картечь почти в упор, а командовавшие ротами резерва тенгинского полка поручики Рыков и Мажаров отбросили его штыками. К сожалению, оба храбрые офицеры пали во главе рот тяжело ранеными. После этого отпора горцы ограничились одною перестрелкою, но вели ее упорно, особенно против левого нашего фланга. Пока впереди шел бой, два черноморских пеших полка охватили засекою все пространство, назначенное для лагеря, так что к 6-ти часам вечера отряд спокойно мог расположиться на ночлег. Высадка стоила нам 3-х обер-офицеров (Навагинского полка подпоручик Колодько и прапорщик Бракер и колыванского егерского — поручик Павлов.) и 17-ть [121] нижних чинов убитых, одного штаб, 5-ти обер-офицеров (Капитан 2-го ранга Путятин, мичман Фредерикс, тенгинского полка поручики Рыков и Мажаров и прапорщик Лутковский и оренбургского линейного № 5-го баталиона, подпоручик Овсянников.) и 111-ти нижних чинов раненых. Потеря неприятеля была весьма значительна и часть тел осталась в наших руках. Перестрелка еще только начала замирать, как к начальнику отряда явились горские старшины, во главе с Биарсланом Берзековым и убыхским дворянином Тюлькаром, и просили о выкупе убитых. Оказавшиеся у нас 48-мь тел, в том числе трупы двух главных предводителей, тотчас были выданы, причем генерал-лейтенант Раевский не упустил случая обласкать наших врагов, похвалить их храбрость и указать на те милости, которые их ожидают в случае покорности воле Государя. Тронутые обхождением с ними генерала, горцы стали откровеннее: говорили об огромных своих потерях и о тех причинах, которые заставили их драться с таким ожесточением. По их словам, прибрежная роща издревле считалась священною (“тагапк", т. е. священный лес) и служила местом для совершения языческих обрядов и для народных совещаний. Поэтому-то они в виду флота произнесли торжественную клятву умереть до последнего, но не допустить неверных до осквернения святыни. Помимо всего этого привольная и довольно густо населенная долина Шахе была им дорога, как главный пункт торговли невольницами. Четвертого мая, с рассветом, вновь загорелась перестрелка против левого фланга лагеря, но предпринять что-либо активное горцы уже не решились. Между тем, под прикрытием выдвинутых вперед морского и 2-го навагинского баталионов, энергично, без перерыва, шла рубка леса. К 7-ми часам вечеря пространство перед засекою было [122] расчищена на ружейный выстрел и оба баталиона вернулись в лагерь. В ночь с 6-го на 7-е мая эскадра ушла в море. Между тем на берегу было приступлено к расчистке места для лагеря и будущего укрепления. 12-го последнее было окончательно разбито и торжественно освящено, а затем начато возведение верков. Наши успешные работы были не совсем по нутру горцам; вскоре лазутчики дали знав, что к неприятелю везут орудие, с специальною целью обстреливания лагеря, и даже указали место, избранное для его установки. Начальник отряда не замедлил убедиться, что горцы действительно приступили к рубке пресеки и приказал направить туда четыре крепостных (6-ти фунтовых орудия и два четвертьпудовых единорога). Большого числа орудий нельзя было сосредоточить для этой цели, так как полевые орудия были распределены по фасам засеки, а крепостные — на вооружение укрепления — еще вовсе не были доставлены к отряду. Вообще, недостаток крепостной артиллерии, особенно единорогов, был весьма ощутителен; на действие полевых орудий почти нельзя было рассчитывать, так как их лафеты не выдерживали и 5-ти выстрелов. К довершению всего, доставленные в отряд гранаты были неудовлетворительны; редкая из них рвалась, принося более вреда, чем пользы, так как горцы не упускали случая попользоваться порохом из неразорвавшихся снарядов. До 27-го мая в лагере не произошло ничего выдающегося; при почти постоянных перестрелках, а иногда и попытках горцев атаковать засеку открытою силою,— у нас выбыли из строя один убитый и 24-ре раненых нижних чинов. В этот же день, перед рассветом, для занятия высот левого берега р. Шахе (против левого фланга лагеря) и для прикрытия вырубки там леса, были посланы 1-й, 3-й и сводный баталионы тенгинского полка, при 2-х горных орудиях и 4-х мортирках, под командою генерал-маиора [123] Кашутина. Подойдя к реке, голова колонны нашла брод непроходимым: вода в Шахе, от таяния в горах снега, вдруг поднялась. Не теряя времени, войска были направлены на высокую, покрытую густым лесом возвышенность, служившую водоразделом между рр. Шахе и Субаши. Едва начинало рассветать. Быстрота нашего движения и беспечность неприятеля облегчили занятие горы. Уже маиор Германс, с 1-м баталионом навагинцев, успел взобраться на вершину и приступить к устройству засеки, а 3-й и сводный баталионы с тою же целью вытянулись по гребню ската до лагерной засеки,— тогда только грянули первые горские выстрелы, в разных местах послышался крик, загорелись сигнальные огни и неприятель начал стекаться со всех сторон огромными толпами. Перестрелка зачастила, а вскоре горцы не замедлили перейти и к более решительным действиям. Сперва они бросились на правый фланг возводимой засеки, но были отражены с большою потерею 1-ю гренадерскою ротою навагинцев. Тогда толпы начали массироваться против левого фланга 1-го баталиона, и, скрытно пробравшись водомоиною, обрушились на 3-ю мушкетерскую роту. Горцы не заметили засеки и подошли так близко, что обе стороны расстреливали друг друга почти в упор. Наконец, командир роты поручик Михайловский подвел резерв на линию цепи и, с криком “ура", опрокинул неприятеля в кручу, с огромным уроном, Было уже около 6-ти часов утра. В пяти шагах от нашей засеки лежало много неприятельских тел, взять которые горцы могли лишь с боя; это повело к целому ряду отчаянных натисков. Распоряжаясь боем, генерал-маиор Кашутин упал в обрыв и так сильно зашиб раненую ногу, что принужден был сдать командование тенгинского полка подполковнику Данзасу. Между тем перестрелка не умолкала ни на минуту. Против левого фланга 1-го и правого фланга [124] 2-го баталионов навагинского полка толпы горцев все более сгущались. Враг был так близок, что мы ясно слышали даже обыкновенный разговор и пустить в дело артиллерию не было никакой возможности. Впрочем, наши артиллеристы нашлись и в этом случае: юнкер Греченевский и фейерверкер 4-го класса Корчагин, находясь безотлучно за засекой, бросали из рук зажженные 6-ти фунтовые гранаты; черкесы, с своей стороны, отвечали им камнями и кусками дерева и, не смотря на сильные потери, не отказывались от своего намерения. Они ожесточенно бросались к засеке и старались растащить деревья, но своевременно придвинутые резервы всякий раз отбрасывали их штыками. При каждом натиске, успевая захватать часть тел, нападавшие устилали место боя свежими трупами. Во время отражения восьмой атаки был ранен двумя пулями в руку и живот навылет командир 1-го навагинского баталиона храбрый маиор Германс. Этот натиск не был последним: еще пять раз бросались в шашки горцы, но также неудачно. Бой настолько был горяч, что ружья 2-й и 3-й мушкетерских рот навагинского полка нагрелись и нагорели почти до невозможности из них действовать; подполковник Данзас принужден был сменить навагинцев двумя тенгинскими ротами. Наконец, перед сумерками, перестрелка начала ослабевать, а с наступлением темноты совершенно смолкла. Горцы длинными вереницами тянулись по горам в долину Шахе, унося и уводя своих убитых и раненых; наши войска, покончившие свое дело, с песнями вернулись в лагерь, с потерею 15-ти нижних чинов убитых, одного штаб, одного обер-офицера (Навагинского полка маиор Германс и тенгинского — подпоручик Кузьминский 2-й.) и 35-ти нижних чинов раненых. Лошадей убыло две. [125] В этот день особенно отличилась 3-я мушкетерская рота навагинского полка. Из ее состава унтер-офицер из дворян Городенский и рядовой Важинский и тенгинского полка фельдфебель Игнатьев и унтер-офицер Феликс Ордынский (Из государственных преступников.) выказали в деле выдающуюся храбрость. Пока колонна генерал-маиора Кашутина геройски отстаивала целый день занятую ею позицию, в тылу ее кипела работа: от леса было очищено такое пространство, что лагерь и новое укрепление были совершенно обеспечены от нечаянного нападения. Неприятель дрался с замечательным мужеством, даже отчаянием; дух его был поднят взятием в 1838-м году орудия у Сочи, разграблением фрегата “Варна" и корвета "Мессемврия" и значительным подвозом пороха и ядер, доставленных на контрабандном судне из Синопа известному англичанину Бэлю, находившемуся здесь со времени нашей высадки и проживавшему в ауле Гассан-бея, на р. Вардан. Гассан-бей был один из самых заклятых и опасных наших врагов и пользовался огромным влиянием на черкесов по богатству своему и связям; три его брата были в турецкой службе: один — Хафис — пашою, а два других — бим-баши (маиор). На другой день, 28-го мая, крепостные работы шли своим чередом. Горцы, зная о неудачной попытке нашей переправиться накануне через Шахе, собрались в значительных силах на левом берегу ее и вывезли орудие. По первым горским выстрелам, генерал-маиор Ольшевский, с 1-м и сводным (две роты 2-го и две роты 4-го баталионов) баталионами тенгинцев и 3-м — навагинцев, при 4-х орудиях, двинулся к месту избранному для переправы, в 200 шагах от устья реки. Для покровительства колонне [126] огнем, два крепостных орудия были вывезены к самому устью, а вся остальная артиллерия поставлена сосредоточенно на позиции. Вслед за войсками шли особо наряженные команды, с различными материалами для устройства моста на козлах. Река Шахе, при впадении в море, разделяется на три рукава, из которых левый шире и глубже остальных; от него до подошвы гор не более 70-ти сажен. Перед самым пунктом переправы находится возвышение, покрытое редким лесом. Как только наши орудия открыли огонь генерал-маиор Ольшевский быстро двинулся к главному рукаву и с головным баталионом бросился в воду. Схватившись за руки повзводно, люди перешли вброд по грудь бурный поток — и высота была занята. Тотчас введены были в реку две вооруженных лодки, устроен мост на козлах и переведены на другой берег остальные войска, артиллерия и рабочие с топорами. На случай разрушения моста от внезапной, прибыли воды, люди имели на себе 4-х дневный сухарный запас, а орудия — полный комплект зарядов. При первом нашем движении горцы поспешили увезти свое орудие и толпами бросились к реке, но опоздали — до их прибытия переправа совершенно окончилась. На ружейный выстрел за занятой уже нами высотою, огибал ее лесистый хребет, упиравшийся в море; генералу Ольшевскому удалось и здесь предупредить неприятеля и не встретить особого сопротивления. Рабочие тотчас взялись за топоры, не обращая внимания на разгоравшуюся перестрелку; особенно усердно горцы осыпали пулями 1-й тенгинский баталион, но внесенное людьми наверх полевое орудие тотчас осадило их. Занятием прибрежной высоты и хребта еще не закончилось поручение, данное Ольшевскому. Вскоре его сменил посланный из лагеря баталион под командою [127] подполковника Хлюпина, передавшего ему приказание генерал-лейтенанта Раевского — идти на гору, в двух верстах выше по течению, откуда неприятель стрелял из орудия. Ольшевский двинулся по указанному ему направлению. Уже смеркалось. Накрапывал дождь и прибой с моря усилился. Колонна шла молча. Горцы, не смотря на свою многочисленность, не оказали особенного сопротивления; темнота, чаща леса и крутизна подъема также не помешали полному порядку движения. Началась перестрелка, но почти все быстро смолкло, лишь стучали топоры наших рабочих. Впрочем, вскоре оказалось, что не лес, а сама местность доставляли надежное укрытие для горцев и их орудия. За острым гребнем была вырыта просторная яма, обставленная внутри и блиндированная сверху огромными бревнами. Самый гребень играл роль бруствера, в котором была прорезана узкая амбразура, позволявшая безопасно обстреливать лагерь по направлению его длинного фаса. После каждого выстрела, для заряжания, орудие откатывали назад; сбить его было немыслимо, так как для этого надо было попасть прицельно в амбразуру. По собранным сведениям оказалось, что работою импровизированной батареи руководил Бэль. Вырубив по возможности лес вокруг батареи и разрушив ее, генерал Ольшевский к 5-ти часам утра благополучно вернулся в лагерь, сняв мост, едва державшийся от сильной прибыли воды в реке, вследствие дождя и морского прибоя. Колонна потеряла убитыми 3-х нижних чинов и ранеными 1-го обер-офицера (Тенгинского полка поручик Самойленко.) и 7-мь рядовых. 30-го и 31-го мая, не смотря на непогоду, работы продолжались. Горцы опять вывезли свое орудие и, не смотря на сосредоточенный огонь всех наших крепостных орудий, [128] сделали до 20-ти выстрелов, выведя у нас из строя трех рядовых, одного убитым и двух ранеными. С 1-го по 29-е июня в лагере все шло по заведенному порядку. При перестрелках в цепи, за это время убит один рядовой, ранен один обер-офицер (Навагинского полка прапорщик Шленев.), 4-ре рядовых и один контужен. Вечером 30-го числа на горизонте показалась эскадра черноморского флота, высланная для перевозки отряда к устью р. Псезуапе. К этому времени укрепление было совершенно окончено и вооружено, но оборонительные стенки, соединявшие его с прибрежным блокгаузом, не были еще достроены. Крепостные работы представляли большие затруднения: грунт земли в долине Шахе — под тонким слоем иловатой растительной земли голыш и крупный песок — оказался весьма неудобным; кроме того проливные дожди не мало тормозили дело. В виду этого начальник отряда отложил на два дня амбаркацию и суда ушли в море. В этот день также не обошлось без перестрелки и у нас был ранен в цепи один обер-офицер (Навагинского полка прапорщик Душинкевич.). К 3-му июля новый форт, по Высочайшему повелению названный Головинским, был окончен, за исключением внутренних строений, вследствие поздней доставки их в разобранном виде. На другой день было отслужено благодарственное молебствие и произведен церковный парад, когда вновь подошла эскадра; все войска были стянуты к морскому берегу, под прикрытием 1-го баталиона тенгинского полка, высланного на ближайшую гору. Наконец, 6-го июля, с рассветом, началась нагрузка артиллерии и тяжестей и посадка войск на суда и, после перерыва от 8-ми часов утра до 2-х часов пополудни, по [129] случаю сильного прибоя, благополучно окончилась в 8-мь часов вечера. Море сильно замедляло всю эту операцию, повредило много гребных судов и разломало все временные пристани: вследствие последнего обстоятельства, солдаты прямо по воде шли к гребным судам, нередко исчезая под набегавшими волнами; особенно много трудов стоило погрузить орудия. В то время, когда отряд постепенно садился на суда, в лагерь приезжали горцы, для разведок о наших будущих намерениях. От них не скрывали, что десант предполагается у Псезуапе и, между прочим, предложили подробно осмотреть вновь возведенное укрепление. Ночью подул ветер с берега; эскадра тотчас снялась с якоря и в 8-мь часов утра 7-го июля была уже против р. Псезуапе. Долина Псезуапе, шириною по берегу моря до 800-т сажен, оканчивается низменным мысом, в исходящем угле которого находится устье реки. Все окрестные горы доступны и сплошь обработаны. Река течет ближе к левой стороне долины. При самом устье рос густой лозняк, остальное же пространство было почти безлесно. Русло реки, проходимой всюду вброд, широко и каменисто. На правом берегу расстилается обширная равнина, оканчивающаяся у моря густым лесом, перевитым диким виноградом и колючими растениями. Влево, к северо-западу, на невысокой, поросшей редким лесом горе, были видны толпы по большей части конных горцев; с окрестных высот туда же тянулись новые партии. Эскадра бросила якорь в 150-ти саженях от берега, охватив мыс полукругом, для перекрестного обстреливания пункта высадки. По ближайшем обзоре местности, решено было высадиться на левом берегу реки и, дождавшись всех войск и артиллерии, перейти на обширную равнину [130] правого берега. Чтобы ввести горцев в заблуждение, все гребные суда были выстроены левее устья Псезуапе, но, двинувшись вперед, должны были с места принять вправо, чему способствовал поднявшийся норд-вест. По мере очищения гребными судами фронта эскадры, она должна была открывать огонь; до того же времени, к устью реки были выдвинуты тендер-бот “Часовой" и 4-ре азовские лодки, под командою войскового старшины Дьяченко. Войска 1-го рейса состояли из следующих частей: авангард, под командою начальника корпусного штаба генерал-маиора Коцебу — 30-го мая прибывшего к отряду для совещания с генерал-лейтенантом Раевским о действиях на 1840-й год и устройстве края — из 3-го баталиона тенгинского полка, при двух горных единорогах; правое прикрытие, с генерал-маиором Кашутиным, из 3-го баталиона навагинского полка и двух легких орудий; левое прикрытие, под командою генерал-маиора Ольшевского, из сводного баталиона (по две роты четвертых баталионов тенгинского и навагинского полков), при 2-х легких орудиях, и резерв, порученный владетелю Абхазии генерал-маиору князю Михаилу Шервашидзе, прибывшему вместе с Коцебу, из 2-го баталиона тенгинского и 1-го баталиона навагинского полков. По отданному приказанию, гребные суда двинулись усиленною греблею вправо и загремели корабельные орудия. Войсковой старшина Дьяченко, с тендером и азовскими лодками, подошел к самому устью Псезуапе и картечью воспрепятствовал неприятелю переходить на левую сторону реки. Когда первый рейс приближался к берегу, то ветер развел сильное волнение, но, не смотря на это, войска выстроились быстро и без замешательства по заранее поставленным разноцветным флагам. Генерал-маиор Коцебу тотчас двинулся вперед и, заняв лес, прикрыл выгрузку артиллерии; правое и левое [131] прикрытия также заняли указанные им места. Когда орудия были уже на берегу, Коцебу направился к горе, командующей долиною и всеми окрестными высотами, и, не смотря на сопротивление горцев, быстро занял первый ее уступ 3-м баталионом тенгинцев, под командою подполковника Хлюпина. Затем шел более пологий подъем, покрытый кустарниками вперемежку с пахотными полями. Для дальнейшего развития действий, к авангарду был послан 1-й баталион навагинского полка, под командою состоявшего по армейской пехоте подполковника Козловского. Между тем ветер н волнение усилились, волны с шумом разбивались о берег; суда едва могли выгребать: их сносило ветром и сбивало течением. Особенно затруднительна была доставка артиллерии; баркасы с орудиями принуждены были буксировать пароходами. Не смотря однако на стечение самых неблагоприятных обстоятельств, усердие и находчивость наших моряков превозмогли все и, через четыре часа по высадке первого рейса, вся артиллерия 2-го рейса была уже на берегу. Первым из войск 2-го рейса высадился сводно-морской баталион, под командою капитана 2-го ранга Метлина, тотчас же направленный к авангарду. Подкрепленный моряками, генерал Коцебу, после незначительной перестрелки, занял вершину горы. Это смелое движение окончательно ввело горцев в заблуждение: рассчитывая, что мы останемся на левом берегу реки, они сделали большой обход во избежание огня, продолжавшегося с левого фланга эскадры, и стянулись к месту высадки. Толпы их, изнуренные зноем и продолжительным бегом, уже начали взбираться на гору, занятую авангардом, как Коцебу вдруг отступил на следующий уступ. Горцы, к удивлению своему, никого не застали на вершине; а пока они решали вопрос, что все это значит? начальник отряда уже [132] перебросил на другой берег сводный баталион подполковника Данзаса, с 2-мя легкими орудиями, под начальством генерал-маиора Ольшевского и тотчас приказал рубить засеку. Генерал Коцебу, с своей стороны, подкрепил эту часть морским баталионом. Тогда неприятель, видя свою ошибку, начал спускаться с горы и устремился в промежуток, образовавшийся между авангардом и правым прикрытием, но зоркий глаз Раевского уже заметил эту прореху в нашем боевом порядке. Посланные туда владетель Абхазии и подполковник Вылазков с 2-м баталионом тенгинцев, при 2-х легких орудиях, заняли отдельную лесистую высоту, замыкающую прибрежную равнину и остановили и здесь горцев. Когда собрался весь отряд, то по общему сигналу войска двинулись за реку, причем авангард обратился в арриергард и присоединился к колонне. Вскоре на правом берегу завязалась перестрелка, но здесь горцы наткнулись уже на засеку, из-за которой были встречены градом пуль и картечи; затем генерал Коцебу, с 1-м и 3-м баталионами тенгинского и 1-м — навагинского полков, при 4-х орудиях, прогнав неприятеля, окончательно занял долину. К вечеру весь лагерь был уже обнесен засекою, не смотря на неумолкаемую перестрелку. В этот день мы потеряли убитыми одного рядового, ранеными двух офицеров (Тенгинского полка штабс-капитан Гриневич и 19-й артиллерийской бригады поручик Азанчевский.), 12-ть рядовых и контуженными одного офицера и 3-х нижних чинов. До 10-го июня войска занимались расчисткою лагерного места, а 12-го было заложено новое укрепление Лазарева, причем отслужено молебствие и произведен церковный парад. Затем начались крепостные работы. Перестрелок, [133] конечно, мы не избегли, но решительного — горцы ничего не предпринимали. Гораздо сильнее неприятеля донимали войска сильные жары, стоявшие весь июль и половину августа месяца. Во все это время не выпало ни капли дождя, трава выгорела, листья на деревьях пожелтели. В отряде, вместе с околодочными, считалось до тысячи больных (К концу августа число больных и слабых возросло до 2-х тысяч.), но, к счастью, смертность была незначительна. Особенно озабочивала Раевского цинга, развившаяся в войсках еще в болотах Черномории. Необыкновенная жара отразилась гибельно и на гарнизонах всех укреплений береговой линии. 30-го августа исправляющий должность начальника штаба отряда полковник Филипсон, с 1-м и 3-м баталионами тенгинского, 1-м и 2-м баталионами навагинского полков, при 4-х орудиях, по приказанию начальника отряда, занял с боя цепь лесистых возвышений с левой стороны форта; командуя окрестною равниною, эти высоты могли составить впоследствии неисчислимые затруднения для гарнизона. Подполковник Данзас и маиор Германс быстро поднялись с своими баталионами на высоты и устроили засеку. Остальные войска заняли пространство между горами и морем. Горцы нас не ожидали, но вскоре у них поднялась тревога и перестрелка завязалась. Десятка два абреков подползли к цепи тенгинского баталиона подполковника Данзаса, но подпрапорщик Вырглыковский свалил одного из них пулею наповал, а вслед затем он и рядовой того же полка Архип Осипов (В 1840-м году погиб геройскою смертью при штурме горцами Михайловского укрепления; имя его увековечено Императором Николаем I в списках 1-й роты тенгинского полка.), с криком “ура", бросились вперед. Резерв цепи, увлеченный геройским примером, последовать за ними и горцы разбежались, оставив в наших руках одно тело. Затем, они уже не решались более [134] подходить к цепи, ограничиваясь лишь перестрелкою, в которой у нас был убит один рядовой. В 7-мь часов вечера колонна Филипсона возвратилась в лагерь; к этому времени рабочие и морской баталион успели вырубить весь лес на горе и на версту от укрепления, перенеся бревна внутрь наших оборонительных линий. Между тем производилась нагрузка тяжестей на суда, а ночью весь отряд был принят эскадрою, в 10-ть часов утра 31-го августа поднявшею якорь. В гарнизоне форта Лазарева была оставлена 4-я мушкетерская рота тенгинского полка и сто казаков 6-го пешего черноморского полка для окончания внутренних строений. 4-го сентября отряд благополучно высадился у кр. Анапы и расположился лагерем за крепостью. Вечером флот ушел в море. Сдав больных и раненых в анапский госпиталь, а слабых послав в станицу Витязеву, взамен притянутых к отряду двух рот тенгинцев, бывших там в гарнизоне, генерал-лейтенант Раевский перешел к станице Николаевской. Дождавшись здесь присоединения обоза и сводного черноморского конно-казачьего полка, 11-го сентября, на рассвете, отряд выступил на р. Мескага, для возведения там промежуточного форта между Анапою и Новороссийском. Горцы не оказали никакого сопротивления нашему движению, и в 5-ть часов пополудни войска расположились лагерем на месте, избранном под укрепление. К 18-му октября новое укрепление, по Высочайшему повелению названное фортом Раевского, было окончено и торжественно освящено, при громе орудий с бастионов. Работы производились относительно спокойно, так как, с 11-го сентября по 18-е октября, отряд потерял ранеными подпрапорщика тенгинского полка Унтилова и 2-х рядовых и убылыми 6-ть лошадей. Гораздо серьезнейшим тормозом постройки форта [135] была не уменьшавшаяся болезненность между нижними чинами. Хотя жары прекратились, но влияние, оказанное ими на людей, все еще было ощутительно, так как в июле и августе температура доходила на солнце до 47°, а в тени — 32° по Реомюру. По словам Раевского, этот зной и засухи можно было сравнить лишь с бывшими во время персидской войны, в 1827-м году. Сам начальник отряда сильно занемог и еще 17-го сентября, сделав все нужные распоряжения, отправился лечиться в Керчь; 25-го числа прибыл командир 1-й бригады 20-й пехотной дивизии генерал-маиор Кашутин и вступил в командование войсками. 19-го октября лагерь был снят и отряд со всем обозом двинулся в станицу Николаевскую. В гарнизоне форта Раевского была оставлена 6-я мушкетерская рота тенгинского пехотного полка, с командою мастеровых для окончания строений. Не успели войска пройти 7-ми верст, как горцы собрались, настигли арриергард и завязали перестрелку. В 4-ре часа пополудни колонна достигла станицы Николаевской, потеряв 1-го казака легко раненым и 2-х лошадей, передневала, а 21-го выступила в Черноморию и, по переправе через Кубань при Бугасе, была распущена на зимние квартиры. К этому же времени были закончены работы в укр. Новороссийске особым небольшим отрядом (черноморский линейный № 3-го баталион, два пеших черноморских полка, рота навагинского полка и команда сапер, со взводом горных орудий), Свиты Его Величества контр-адмирала Серебрякова, бывшим в сборе с 25-го апреля по 20-е октября 1839-го года. Таким образом, в 1839-м году береговая линия была довершена окончательно и по Высочайшему повелению разделена на два отделения: первое — от устья Кубани до форта Александрия, а второе — от форта Александрин до границы Мингрелии. Сюда же были присоединены Абхазия и Цебельда, с [136] расположенными там войсками. Начальником всей черноморской береговой линии был назначен состоявший по кавалерии генерал-лейтенант Раевский, начальником 1-го отделения, укр. Новороссийска и устраиваемого там порта — Свиты Его Величества контр-адмирал Серебряков, и 2-го отделения — состоявший по армейской пехоте генерал-маиор Ольшевский. Местопребывание этих трех лиц было назначено: Раевскому и Серебрякову — Новороссийск, а Ольшевскому — Сухум-кале. Начальник береговой линии по управлению 1-м отделением подчинялся командующему войсками на кавказской линии и в Черномории, по управлению же 2-м отделением — непосредственно корпусному командиру. Укрепления оконченной береговой линии, по ограниченности времени, употребленного на их возведение, а может быть и по ошибочному соображению местного начальства, не получили достаточно сильных и прочных профилей и, по обстоятельствам, не имели достаточных гарнизонов, кроме того еще сильно ослабляемых болезненностью. Еще в 1839-м году начались дерзкие покушения горцев на эти скороспелые укрепления, а в 1840-м году — под их ударами пал целый ряд наших прибрежных фортов. Таким образом, последствия действий описываемого года на черноморском берегу были для нас также скоро потеряны, как и результаты ахульгинского погрома на севере Дагестана и на левом фланге кавказской линии. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 9. 1885 © текст - Юров А. 1885 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884 --- - ТРИ ГОДА НА КАВКАЗЕ (1837-1839). XIV. События на черноморской береговой линии. Ряд нападений на Навагинское укрепление; отбитый штурм 28-го сентября. Действия генерал-маиора барона фон-Засса на кубанской линии. Набег за Кубань и дела 18-го и 19-го апреля. Движение генерала барона Засса на Лабу, возведение Зассовского укрепления; поражение горского скопища 12-го сентября в верховьях Лабы. Экспедиции начальника черноморской кордонной линии генерал-маиора Заводовского за Кубань в апреле и августе месяцах описываемого года. Десятидневная экспедиция полковника Пулло, со стороны сунженской линии, в аргунское ущелье. Сацхенисское дело на лезгинской линии. Заключение. 1839-й год на восточном берегу Черного моря был как бы прелюдией к тем событиям 1840-го года, которые вписаны кровавыми буквами в историю береговой линии и увековечены незабвенным Императором Николаем Павловичем в списках первой роты тенгинского пехотного полка. Попытки горцев овладеть нашими слабыми прибрежными укреплениями, построенными на скорую руку из местных материалов, лишенными должной обороны и занятыми малочисленными гарнизонами, изнуряемыми болезнями от губительного климата (При возведении форта Лазарева, в марте 1839-го года, в нем была оставлена 4-я мушкетерская рота тенгинского полка в 200 рядовых, с должным числом унтер-офицеров; к 1-му же января 1840-го года в ней осталось под ружьем лишь 15-ть унтер-офицеров и 108 рядовых: остальные умерли.), начались уже с описываемого года. Особенно досаждали черкесы гарнизону Навагинского укрепления (на р. Соча, бывшее Александрия). Ночью на 18-е апреля они засели близь укрепления, за срубленными деревьями, и напали на команду, высланную утром на кладбище для рытья могилы. В завязавшейся довольно жаркой перестрелке гарнизон потерял 3-х [138] убитых, 4-х раненых и одного контуженного нижнего чина. Не прошло и месяца (в десятых числах мая), как лазутчики сообщили воинскому начальнику о значительных сборах убыхов у джигетов. Действительно, в долине р. Соча состоялось собрание, с целью возобновить присягу на борьбу с русскими на жизнь и смерть и собрать штраф с тех, кто имел какие-либо сношения с наш. На этом бы пока и покончили, но среди шумных дебатов явился англичанин Бэль. Он начал обнадеживать горцев в близкой и несомненной помощи турецкого султана и Англии и заявил, что получил письмо о скором прибытии флота с сильным десантом. Положение авантюриста в это время было довольно затруднительно: как ни легковерны были горцы, но, не видя подтверждения рассказываемых Бэлем басен, они начали терять уже всякую веру в его слова. Ему ничего более не оставалось, как с каждым днем выдумывать все более и более чудовищные нелепости во вкусе своих слушателей, втайне питая надежду ускользнуть с Кавказа. Так напр., незадолго перед тем, он оценил голову генерал-лейтенанта Раевского в миллион рублей и распустил слух, что в Грузию вторглось многочисленное войско египетского паши и уже заняло некоторые из наших крепостей. На этот раз Бэлю удалось уговорить убыхов напасть открытою силою на укр. Навагинское. 20-го мая, на командующую высоту, в ружейном выстреле от укрепления, неприятель привез три орудия, в том числе одно двенадцатифунтовое, захваченное с разбитого корвета “Мессемврия", и расположил их за гребнем, в заранее вырытом углублении. Горцев собралось до полуторы тысячи; часть скопища осталась в прикрытии своей батареи, а другие подползли с двух сторон к укреплению и, тщательно укрываясь за срубленными деревьями, [139] завязали перестрелку. Неприятельская артиллерия сделала до 50-ти выстрелов и черкесы два раза бросались на штурм, но убийственный огонь с верков не подпускал их ближе ста шагов ко рву. К ночи все стихло, но гарнизон до утра простоял под ружьем, ожидая нового нападения. С рассветом перестрелка загорелась с прежнею силою; горская батарея пустила в форт до 20-ти ядер; гарнизон ясно видел человека, в европейском головном уборе (это было Бэль), переходившего от одного орудия к другому, руководя стрельбою. К счастью и к общей шумной радости осажденных произошел весьма редкий в артиллерийской практике случай: один из наших снарядов попал в дуло двенадцатифунтового орудия и плотно заклинил его; сконфуженные горские артиллеристы тотчас вовсе прекратили огонь, а вслед затем скопище, вероятно понесшее немалый урон, начало уходить и постепенно скрылось из вида. Потеря наша в эти два дня была незначительна, так как люди хорошо были укрыты от огня: два раненых и один контуженный нижний чин. Нельзя того же сказать о внутренних жилых строениях; неприятельские ядра произвели в них значительные повреждения. 20-го июля, после пробития утренней зари и по возвращении обычного обхода, была выслана из укр. Навагинского команда для прикрытия рабочих, занимавшихся исправлением повреждений в бруствере. Едва успели выставить пикеты, как партия горцев, человек до 60-ти, дав залп из ружей, бросилась в шашки на ближайший пикет. Ружейный огонь прикрытия и картечь стоявшего на атакованном фронте орудия обратили их в бегство, но, тем не менее, мы потеряли 2-х нижних чинов, изрубленных в куски, 1-го раненого и 1-го без вести пропавшего. Описанные случаи в сущности маловажны, но в сентябре месяце на Навагинское было сделано уже более [140] серьезное нападение, едва не увенчавшееся успехом. В этот раз план горцев был соображен искусно, с полным знанием сильных и слабых сторон форта и способов обороны, и был приведен в исполнение с замечательною решимостью. Для атаки были избраны два слабейших фаса, один — обращенный к р. Соча, в котором находились ворота, и другой — ему противуположный; на два других фаса — бастионный и приморский — производилась только демонстрация. 28-го сентября, перед рассветом, огромное скопище, воспользовавшись бурею, темнотою ночи и пересеченною местностью, подкралось с трех сторон на гласис укрепления, имея с собою более 30-ти лестниц и длинные крючья или багры, и залегло там. Ходивший на валу часовой, заметив на гласисе какие-то неясные силуэты, сообразил, что дело неладно и дал выстрел. Не успел еще звук этот замереть в редком, холодном ночном воздухе, как раздался залп, гик нескольких сотен голосов и горцы бросились на валы по приставленным лестницам, цепляясь за туры крючьями. Гарнизон (Одна рота черноморского линейного № 6-го баталиона и команда мингрельского егерского полка, всего 313 штыков, при 8-ми офицерах.), как и во всех береговых укреплениях, по привычке спавший лишь одним глазом, успел вскочить, стать в ружье и кинуться к брустверу прежде, чем укрепление было занято; но, не зная истинного пункта атаки и не будучи в состоянии ориентироваться в темноте, при грохоте стрельбы со всех сторон, люди разделились по всему протяжению линии огня и не могли, таким образом, нигде дать штурмующим должного отпора. Между тем воинский начальник капитан Подгурский, с резервом, собранным у самого слабого пункта — близь [141] бастиона, прилегавшего к сочинскому фронту — и поручик Яковлев, также с горстью людей, бросились навстречу неприятелю, вторгнувшемуся внутрь со стороны ворот. Оба храбрые офицеры и ближайшие к ним ряды были мгновенно изрублены, но люди, озлобленные смертью любимых начальников, дружно приняли в штыки лезших как исступленные черкес и, положив несколько человек на месте, опрокинули их за вал. В то же время другие офицеры, с остальною частью гарнизона, защищали константиновский фронт, отбиваясь и от черкес, уже ворвавшихся в укрепление. Даже больные, около 80-ти человек, изнуренные лихорадкою, откликнулись на зов штаб-лекаря Тяжелова и провиантского чиновника Татаринова, взялись за ружья и славно помогли своим здоровым товарищам, изнемогавшим в неравном бою. Вскоре неприятель был опрокинут на всех пунктах и на рассвете очистил укрепление, оставив внутри 17-ть тел и 2-х тяжело раненых, тотчас помещенных в наш лазарет. Кроме того черкесы сильно потерпели от ружейного и артиллерийского огня во рву и на эспланаде, но успели захватить с собою все тела и раненых. С нашей стороны убито два офицера (Черноморского линейного № 6-го баталиона капитан Подгурский и мингрельского егерского полка поручик Яковлев.) и 4-ре нижних чина, ранено два офицера, один чиновник (Сухумского артиллерийского гарнизона прапорщик Карпов, азовского казачьего войска хорунжий Тимченко и провиантского ведомства смотритель Татаринов. Все трое шашками, в рукопашном бою.) и 15-ть нижних чинов. Казалось бы, что данный горцам отпор должен был несколько охладить их воинственный пыл — но ничуть не бывало: в следующие два дня — 29-го и 30-го сентября — они вновь окружили укрепление и, ведя беспрестанную перестрелку, подползали на ружейный выстрел к валам. Только [142] прибытие небольшого подкрепления, на двух азовских лодках, из укр. Св. Духа, заставило неприятеля удалиться. Действия генерал-маиора барона фон-Засса на кубанской линии отличались свойственными ему энергиею и лихостью. В промежуток времени с 10-го по 15-е апреля кордонные посты кубанской линии открыли в разных местах за Кубанью три неприятельских партии. Вслед за тем, в ночь на 16-е апреля, барон Засс получил верное известие, что эти партии были не более, не менее, как разведчики многочисленного скопища, готовившегося к набегу за Кубань и, в расчете на разлитие рек, расположившегося пока довольно оплошно в лесу, близь майкопского ущелья, на правом берегу Белой, выкармливая своих лошадей. Вполне сознавая необходимость предупредить вторжение, особенно опасное в рабочую пору, генерал решил разгромить горцев и тем обеспечить спокойствие линии. С обычною быстротою собрав летучий отряд из одних только казаков, уже приученных им к “суворовским" переходам, он в ночь на 17-е число переправился за Кубань, на пароме, у Прочно-окопской станицы. Подойдя к Лабе и дав немного вздохнуть коням и людям на правом берегу, барон, ночью с 17-го на 18-е число переправился вплавь через шесть рукавов последней реки и через рр. Чохраге и Фарс и с рассветом был уже на Белой. Горский бивак был еще объят глубоким сном, когда нагрянул Засс, точно снег на голову. Пока состоявший по армейской кавалерии штабс-ротмистр Левашов с частью казаков отхватил табун, изрубив караульных, подполковник Рот, с кубанским казачьим полком, дав залп, бросился рубить сонных поклонников полумесяца. [143] Внезапно пробужденные громом выстрелов и нашим “ура", суетясь и толпясь, горцы один за другим ложились под ударами острых казачьих шашек; наконец, опомнившись, они обратились в бегство, бросая тела и оставив в добычу линейцам много оружия, бурок и седел. В числе убитых оказалось несколько влиятельных абадзехов, знакомых казакам по набегам их в наши пределы. Молодецкий набег, благодаря внезапности и быстроте, стоил нам лишь 2-х убитых казаков и 15-ти убитых и павших от изнурения лошадей, тотчас замененных отбитыми у неприятеля. Разбив и рассеяв с налета скопище, Засс, по обыкновению, также быстро исчез, как и появился: переправившись опять на правый берег Лабы и, после полутораставерстного перехода в оба конца, дав казакам вполне заслуженный ими отдых, он 20-го был уже на линии. В мае месяце в мирных прилабинских аулах появились абадзехи, закупавшие просо, по случаю бывшего у них в 1838-м году неурожая. В то же время между этими аулами возникли различные споры. Кровомщение (канлы) темиргоевского владельца князя Шарлетука Болотокова к некоторым семействам шегиреевского племени вызвало у малодушных, подстрекаемых абадзехскими агентами, намерение переселиться к абадзехам. Эти обстоятельства вызвали барона Засса на Лабу. Собрав отряд (3-я карабинерная и взвод 15-й мушкетерской роты кабардинского полка, 9 1/2 сотен кубанского, ставропольского и кавказского казачьих полков и сотня донских казаков, при 4-х орудиях.), он двинулся 3-го июня за Кубань, расположился на высотах у Арджина, в 4-х верстах от Лабы и провел здесь все лето и часть осени, до половины ноября, занимаясь возведением укрепления, входившего в общий план перенесения линии с Кубани на Лабу. [144] Первым плодом появления наших войск на Лабе, было рассеяние нескольких сильных партий абадзехов, намеревавшихся напасть на армянский аул, поселенный на Кубани против Прочно-Окопа. Вслед за тем, ежедневная посылка Зассом сильных разъездов вверх и вниз по Лабе повлияла на прекращение междоусобий у мирных горцев и лишила абадзехов возможности приобретать просо, а главное — агитировать нам во вред; мало того, старшины ближайших абадзехских аулов начали даже являться к начальнику отряда, с просьбами о включении их в число мирных. К сентябрю месяцу работы по возведению укрепления бойко шли вперед, а между тем барон Засс не дремал и через преданных ему лазутчиков зорко следил за всем происходившим у горцев. В начале сентября ему дали знать, что в верховьях Лабы собралась партия, до 400 человек, с целью сделать набег в наши пределы. Дав знать об этом по линии, для принятия всевозможных мер предосторожности, и притянув к себе на всякий случай донской № 5-го полк, только что смененный с баталпашинского участка кордона для отправления на Дон, Засс держал отряд наготове, рассчитывая отрезать горцам путь отступления, если бы им и удалось прорваться за Лабу, пользуясь ущельями в ее верховьях и непроглядными осенними ночами. 9-го сентября, поздно ночью, прискакал мирной черкес и сообщил генералу, что партия еще усилилась, перешла Лабу близь Тамовского аула и потянулась к Баталпашинску. Немедленно полетел нарочный к командовавшему баталпашинским участком командиру хоперского казачьего полка маиору Игельстрому; сам же Засс, зная, что кордон настороже и что резервы его везде достаточно сильны для отражения партии, с казаками, 3-й ротой кабардинцев и [145] одним конным орудием, занял в верховьях Лабы все ущелья, по которым должны были возвращаться хищники. Предупрежденный заблаговременно, Игельстром, тотчас по получении известия с кордона о нападении на усть-тохтамышевский пост, бросился туда с ближайшим резервом и 40 егерями кабардинского полка, посаженными на подводы. Горцы были опрокинуты и, оставив на месте боя 2-х раненых, одно тело и четыре убитых лошади, обратились в бегство. Маиор Игельстром гнал их до Зеленчуков и только наступившая ночь заставила прекратить преследование. Рассеявшись было по лесистым ущельям, партия вскоре вновь собралась, направилась к Лабе и как раз наткнулась на Засса, ожидавшего ее в засаде с 3 1/2 сотнями казаков и ротою кабардинцев, с конным орудием. Неожиданный ружейный залп и картечь встретили горцев и в тот же миг барон, дав нагайку лихому коню, с шашкой наголо, понесся с сотнями на озадаченную толпу. Она не выдержала удара и повернула назад к ближайшему лесу. Казаки скоро настигли неприятеля, спешились и завязался ожесточенный лесной бой; подоспевшие егеря довершили поражение. Горцы бежали опрометью и в тупом отчаянии бросались с обрыва в кручу, с убитыми и ранеными, которых успели подхватить, пользуясь чащею леса и темнотою наступавшей ночи. В наших руках все-таки осталось 65-ть тел, 73 лошади с седлами и много оружия. У нас выбыло из строя 5-ть убитых казаков и ранеными 1-н обер-офицер и 12-ть нижних чинов. В десятых числах ноября укрепление было совершенно окончено и занято 4-го карабинерною ротою кабардинского полка, сотнею донского № 2-го полка, 1 1/2 сотнями кавказского и кубанского казачьих полков и вооружено двумя конными орудиями легкой № 11-го батареи кавказского линейного казачьего войска и 4-мя крепостными, из которых [146] два, с лошадьми, были взяты из Жировского и Георгиевского укреплений. Новое укрепление, первое звено лабинской линии — детища барона Засса — было расположено на высотах, командующих всеми окрестностями. С бруствера, на далекое пространство, глазу открывалась залабинская сторона. Укрепление имело в длину 90, а в ширину — 45 сажен и заключало в себе дом для воинского начальника и офицеров, из пяти комнат, три казармы на 500 человек, пять конюшен на 250 казачьих и артиллерийских лошадей, гауптвахту, два цейхгауза, пороховой погреб, кухню и дом для маркитанта. Вблизи имелись в изобилии лес и вода, кроме речной; в сеннике, в сфере орудийного огня с верков, было сложено в скирдах до 60,000 пудов сена, как для лошадей гарнизона, так и отрядов, собираемых с целью производства набегов в неприятельскую территорию. Все это, по донесению Засса генерал-адъютанту Граббе, не стоило ни гроша казне, так как все крепостные материалы и проч. были взяты из разоренных абадзехских аулов. Для связи нового укрепления с кубанскою линиею, по пути от р. Арджина к Чамлыку, на ручье Коксу был устроен пост на полусотню казаков донского № 2-го полка, расположенного в Жировском; на Кубани же, у Прочного Окопа, был перекинут мост, на огромных ящиках, набитых камнями, стоивший около 2 1/2 тысяч рублей ассигнациями. Укрепление на Арджине было выстроено прочно и даже красиво, как о том доносили начальник штаба войск кавказской линии и Черномории флигель-адъютант полковник Траскин и состоявший для особых поручений при корпусном командире полковник Альбрандт, заехавший на Арджин чисто из любопытства, по пути в отпуск, в Россию. Заслуги генерал-маиора барона Засса, выполнившего со своими, так сказать, домашними средствами, часть работ 1840-го года по перенесению линии на Лабу, были оценены [147] по достоинству не только генералом Головиным, но и Государем, повелевшим назвать новое укрепление Зассовским, Впрочем, самым осязательным доказательством мастерского выбора бароном пункта под укрепление служили просьбы абадзехов срыть его — до того оно было им не по сердцу. Из событий на черноморской кордонной линии останавливают на себе внимание экспедиции командовавшего линиею генерал-маиора Заводовского в конце апреля и в двадцатых числах августа описываемого года. С целью переселения из-за Кубани в Черноморию армянского аула Бечмирзо Гакуна, расположенного на границе хамышейского и абазинского племен, генерал Заводовский собрал отряд из 1350 пеших, 600 конных казаков и 80-ти человек мирных черкес, при 6-ти конных и 4-х пеших орудиях. В виду того, что горцы чрезвычайно внимательно следили за всем происходившим у нас, войска в сумерки 29-го апреля переправились через Кубань и ночью двинулись через хамышейские владения в земли абадзехов. На пространстве около 25-ти верст колонна не встретила особых препятствий, но далее, верст на 20-ть, до самого армянского аула, дорога, пролегавшая чащею леса, оказалась крайне затруднительною не только для артиллерии, но даже и для кавалерии; войска, по необходимости, принуждены были растянуться. В пяти верстах от аула наш авангард наткнулся на неприятельский пикет, давший сигнальный залп и тотчас скрывшийся. Зная, с какою быстротою обыкновенно собираются горцы по тревоге, Заводовский приказал ускорить движение, но, как оказалось, нас уже предупредили: вскоре мы услышали шум в ауле, рев скота и плач женщин и детей, а тут, как на зло, дорога превратилась в узкую [148] тропинку, пересеченную глубоким оврагом. Подхватив перешедших первыми овраг три сотни пеших, сотню конных казаков, мирных горцев и два конных орудия, Заводовский бросился к аулу. Между тем остальные войска стягивались на прогалине, развертываясь вправо и влево. Оказалось, что абадзехи, узнав о готовящемся переселении армян, собрались к аулу и начали его грабить. На рассвете казаки охватили селение со всех сторон и завязали перестрелку. Им пришлось выдержать не один натиск горцев, старавшихся дать время увести пленных и угнать награбленный скот. Но это им не удалось: через полчаса пленные и скот были отбиты и все имущество переселенцев поднято на арбах и вьюках. Генерал Заводовский готов уже был двинуться на соединение с остальною частью отряда, на которую тоже начали наседать горцы, как новый натиск заставил его приостановиться. Отбив атаку и потребовав к себе еще сотню пеших казаков, для обеспечения движения армян, отправленных вперед с их имуществом, Заводовский тронулся обратно уже другою дорогою, избегая лесистых и пересеченных места, и, около 5-ти часов вечера, прибыв к Кубани, переправился через нее. Абадзехи, вместе с присоединившимися к ним шапсугами, провожали отряд слишком 20-ть верст и, врываясь в наши цепи, дрались отчаянно, но всякий раз были опрокидываемы с уроном. Наша потеря за время экспедиции заключалась в одном убитом казаке, одном офицере, 18-ти казаках и одном мирном горце раненых и 27-ми убылых лошадях. Убыль горцев, по собранным через лазутчиков сведениям, состояла из 30-ти убитых и 33-х раненых. В наших руках осталось двое пленных и три тела. 19-го августа, во время нахождения генерал-маиора Заводовского на великолагерном посту, к нему прискакал [149] лазутчик и сообщил, что в урочище Бурко, в 25-ти верстах от Кубани, собирается огромное скопище шапсугов, под предводительством известного наездника Казбеч, с целью напасть на с. Марьинское и отбить скот, обыкновенно выгоняемый в поле на пастьбу. Наскоро собрав ближайшие к великолагерному посту команды, гривенских и других мирных черкес и притянув к себе сводный черноморский конный полк, приготовленный к выступлению в отряд, действовавший на восточном берегу Черного моря (250-т конных и 150-т пеших казаков сводного конного полка, 150-т пеших 8-го конного полка, 100 конных и 50-т пеших 6-го конного полка, 25-ть конных и 50-т пеших казаков учебной команды и 48-мь мирных горцев, при 4-х орудиях черноморской конно-артиллерийской № 10-го батареи.), генерал, 20-го числа ночью, переправив у елинского поста лошадей вплавь, а людей и артиллерию на каюках, в 11-ть часов выступил к урочищу Бурко, с намерением перед рассветом атаковать партию. Следуя скрытными местами, через топкие болота, Заводовский встретил на пути своего лазутчика, который заявил, что половина скопища разошлась по аулам, а остальные передвинулись на поляну, до которой оставалось не более 12-ти верст. Начальник отряда начал торопить казаков, так как до рассвета уже было недалеко, а им предстояло пройти еще одно топкое болото. Наконец и это препятствие миновало и, чуть забрезжил света, отряд наткнулся на горцев. Конные орудия осыпали неприятеля картечью, и, вслед за тем, казаки бросились в атаку на беспечно отдыхавших шапсугов. Тщетно неприятель пытался дать нам отпор: он мгновенно был смят и рассеян по полю, потеряв 29-ть человек пленными и более 70-ти убитыми; в наших руках осталось 38-мь волов, 47-мь лошадей с седлами, 58-мь ружей, 35-ть пистолетов, 60-т шашек и много медных котлов. [150] Предав огню до 2000 копен хлеба, разбросанных по поляне, отряд двинулся обратно, отбиваясь от назойливых натисков шапсугов, пытавшихся отнять пленных и тела своих убитых, не смотря на меткий ружейный и картечный огонь. К 12-ти часам пополудни войска прибыли к Кубани, а вечером переправились на нашу сторону. В происходившем деле мы потеряли 4-х нижних чинов ранеными (В том числе тяжело ранен пулею в живот храбрый урядник Говорусский, при первой нашей атаке изрубивший шашкою двух шапсугов.) и 15-ть убывших лошадей. Отряд. сделав в оба пути до 150-ти верст в 13-ть часов, при постоянной перестрелке с горцами, не имел ни одного отсталого. Со стороны сунженской линии, в январе месяце описываемого года, была предпринята экспедиция в аргунское ущелье, с целью расчистить заросшие от времени просеки и заставить некоторые чеченские деревни внести установленные подати. 19-го января, в 6-ть часов пополудни, начальник линии и командир куринского егерского полка полковник Пулло выступил с отрядом (Шестнадцать рот куринского полка, три сотни моздокского и две сотни гребенского семейных казачьих полков, конвойная команда (20-ть человек), 120-ть конных и 80-т пеших мирных чеченцев князя Алхасова, 4-ре орудия и две мортирки легкой № 8-го батареи 20-й артиллерийской бригады и 4-ре орудия конно-казачьей № 12-го батареи, всего около 3000 штыков и шашек, при 8-ми орудиях и 2-х ручных мортирках.) из кр. Грозной, через Ахан-кала на с. Дачу-Барзой, и к 4-м часам утра 20-го числа достиг аргунского ущелья. Устроив при входе в дефиле вагенбург и прикрыв его 4-м баталионом куринского полка и сотнею казаков моздокского полка, при 2-х конных орудиях, Пулло, с остальными войсками, налегке, [151] вступил в ущелье и через час подошел к с. Дачу-Барзой, лежавшему у устья рр. Шаро и Чанты-Аргуна, и деревне Чишки, раскинутой на левом берегу последней реки. Решив атаковать одновременно оба селения, сочувствовавшие Шамилю, начальник отряда направил на Дачу-Барзой генерального штаба подполковника барона Россильона, с 1-м баталионом куринцев и спешенными моздокскими казаками, к селению же Чишки послал командующего гребенским казачьим полком подполковника графа Стенбока, с конными казаками, подкрепив его 3-м куринским баталионом подполковника Берзуля. Артиллерия, вследствие крайне пересеченной местности, не могла быть употреблена в дело и, под прикрытием 2-го куринского баталиона, осталась в резерве, к которому приказано было собираться войскам для отступления. Едва тронулись наши колонны, как жители обоих селений, извещенные сторожевыми пикетами, с семействами и скотом начали выбираться в ближайшие леса и овраги. Однако барон Россильон и граф Стенбок достигли аулов раньше, чем население их успело уйти и, после короткой, но жаркой перестрелки, овладели ими. Сакли, имущество и значительные запасы хлеба, собранные для скопищ Шамиля, были зажжены, а вслед за тем отряд, провожаемый редкими выстрелами горских винтовок, стянулся к сборному пункту у резерва, потеряв убитыми 7-мь нижних чинов, ранеными 1-го офицера (Куринского егерского полка прапорщик Мартынов 3-й.) и 12-ть нижних чинов и 5-ть убылых лошадей. На другой день Пулло двинулся к покорной деревне Чахкери-Варандой, где простоял 21-е и 22-е числа. В это время старшины окрестных селений внесли недоимки податей за 1838-й год; было приведено в известность число жителей в сс. большая Атага, Чахкери-Сатой [152] и Чахкери-Варандой, арестованы некоторые подозрительные личности за возмущение населения и связи с непокорными горцами, и собраны точные сведения о местопребывании карабулакских и ингушевских абреков. 23-го числа было получено известие, что некоторые из жителей с. Джаган-юрт, боясь наказания за укрывательство абреков, и вероятно зная русскую пословицу: “на людях и смерть красна", взволновали всю деревню и уговорили односельчан выселяться в леса. Полковник Пулло тотчас двинулся туда (На марше через гойтинский лес. у с. Чонгурой-юрт, был оставлен штабс-капитан князь Кагерман Алхасов, с 200 мирных чеченцев, для расчистки просеки, прорубленной еще в 1836-37-м годах. но заросшей частым кустарником. Работы прикрывал 2-й баталион куринцев, с 2-мя орудиями, 25-го числа, по выполнении поручения, присоединившийся к отряду.), послав предварить горцев. что они могут рассчитывать на снисхождение, только оставшись в своих домах, в противном же случае — селение будет сравнено с землею. Предупреждение подействовало и с приближением отряда джаган-юртовцы начали возвращаться. Обязав их под присягою не иметь более сношений с абреками и взяв 2-х аманатов из влиятельнейших семейств, полковник Пулло выступил к с. Гехи. По дороге было получено сведение, что жители Шалаж-юрта вытеснили абреков из поселка, устроенного ими близь деревни, сожгли их сакли и заставили бежать в леса, окружавшие аул Даут-юрт. Отряд повернул к последнему селению, имел стычку с абреками и отбив около 200 штук рогатого скота, с потерею 2-х убитых и пяти раненых нижних чинов, занялся 26-го и 27-го чисел расчисткою дороги через гехинский лес между сс. Пхан-Кичу и Тепи-юртом. Для этой цели полковник Пулло собрал до 1500 мирных чеченцев и прикрыл работы частью отряда. 27-го войска [153] двинулись через с. Кулары в Грозную и, прибыв туда 28-го января, были распущены по своим квартирам. Вея наша убыль за время десятидневной экспедиции заключалась в 9-ти убитых нижних чинах и одном офицере и 17-ти нижних чинах раненых. Лошадей убыло пять; оне тотчас были заменены отбитыми у неприятеля. Не смотря на сильную стужу, в отряде не было ни одного солдата с отмороженными ногами и на походе заболело только 8-мь человек. На лезгинской кордонной линии, благодаря экспедиции Граббе в Дагестан, заставившей Шамиля на время позабыть о существовании лезгин, в 1839-м году было относительное затишье. Мы ничего не предпринимали, ограничиваясь чисто оборонительным положением, самые же сильные анкратльские племена, готовившиеся было к вторжению в Кахетию, вдруг круто повернули в обратную сторону и искали лишь примирения с нами, предлагая, чуть не в сотый раз, свою покорность. Тем не менее, без вторжений не обошлось, и в первую треть года. т. е. до начатия нами предположенных военных действий, обращает на себя внимание так называемое сацхенисское дело. 25-го марта, две тысячи лезгин, спустившись скрытно в сацхенисское ущелье и обойдя по горам эриванцев, расположенных на горисцверском поле, бросились на жителей телавского уезда, работавших в некотором отдалении позади карабинер, их прикрывавших. Нападение было произведено без выстрела и в одно мгновение 40 рабочих были изрублены, а остальные бежали под защиту эриванцев. находившихся в наскоро сложенном завале и совершенно закрыли собою скопище. Лезгины тотчас воспользовались этим и на плечах бегущих бросились на завал. Но перед самым завалом грузины частью рассыпались в [154] стороны, частью же прилегли к земле, и неприятель, почти в упор, был встречен дружным залпом. Толпа отхлынула; только некоторые, храбрейшие, ворвались в завал, и буквально, были подняты на штыки. Между тем, по первым выстрелам, в бежаньянском редуте грохнуло орудие — и тревога распространилась по линии. На выручку атакованных тотчас были посланы 60-т человек грузинского линейного № 14-го баталиона, под командою поручика Мамонова и 88-мь милиционеров 1-го грузинского пешего полка, с прапорщиком Ивановым. Обе команды достигли места происшествия в ту минуту, когда завал был уже окружен со всех сторон и дружно бросились на лезгин. Отчаянная рукопашная схватка продолжалась лишь несколько секунд: горцы не выдержали натиска и обратились в бегство, не смотря на огромное неравенство сил. Они бежали так быстро, что пришлось, против желания, отказаться от преследования. В этом деле мы потеряли 2-х убитых и 4-х раненых нижних чинов и 60-т убитых и 14-ть раненых рабочих; в плен взят один грузин, зарезанный при отступлении. Хищники оставили на месте боя 10-ть тел. Вслед за тем часть милиционеров и некоторые команды возвратились обратно, у завала же было оставлено на всякий случай — около 150-ти человек. Такая предусмотрительность оказалась нелишнею: на другой же день — 26-го марта — лезгины пытались повторить нападение и уже приблизились к завалу на ружейный выстрел, но предвидя солидный отпор, поспешили опять уйти в горы. И так, военные действия 1839-го года, в общей сложности, не оправдали возлагавшихся на них в свое время [155] надежд; мы полагали одним ударом покончить и с Шамилем, и с Кавказом, или, по крайней мере, с Дагестаном,— но обманулись в расчетах: с следующего 1840-го года развертывается деятельность Шамиля, как воина и администратора; власть его растет с каждым днем, и он дает нам почувствовать самым осязательным образом, что он нечто более, чем простой бесприютный абрек, все упования которого лишь в удачном набеге, с горстью пленных и вьюками награбленного имущества мирных жителей в результате, и что замыслы его неизмеримо шире, чем когда-нибудь мог предполагать кто-либо из местных властей. А. Юров. Текст воспроизведен по изданию: Три года на Кавказе (1837-1839) // Кавказский сборник, Том 9. 1885 © текст - Юров А. 1885 © сетевая версия - Тhietmar. 2019 © OCR - Karaiskender. 2019 © дизайн - Войтехович А. 2001 © Кавказский сборник. 1884